Долгое время после смерти мужа я жила как в тумане, не понимала, что будет дальше, и не осознавала многое из того, что происходило вокруг, и того, что делали дочери, совершенно не советуясь со мной, – мне оставалось только соглашаться с уже принятым решением. И все же в тот вечер, в четверг, я стряхнула с себя оцепенение и решила нарядиться и пойти в начальную школу смотреть спектакль «Спящая красавица». Я сделала это ради внуков, которым в то время было всего восемь лет, и они почти ничего не знали о жизни и еще меньше о смерти. Я зашла в школьную столовую, думая, что меня ждет обычный семейный вечер, но моего зятя не оказалось среди зрителей, его срочно вызвали на работу, а дочери принялись ругаться из-за завещания мужа. Они даже не потерпели до дома, кричали друг на друга на глазах у посторонних людей, не обращая внимания на мои просьбы говорить тише. В конце концов я сдалась, сложила руки на коленях, закрыла глаза и начала снова и снова читать суру «Ан-Нас». Я почувствовала такое облегчение, когда занавес открылся и на сцене появились король и королева, что начала аплодировать, как сумасшедшая.

В молодости я легко очаровывалась новыми друзьями, новыми местами, новыми идеями, но с годами волшебство рассеялось, и теперь я видела вещи такими, какие они была на самом деле. У других людей все было не так. Например, у моей подруги Каримы Айт-Якуб, которая была голосом студенческого движения в Университете Касабланки, а потом, я бы сказала, стала его лицом, потому что после того, как ее посадили в тюрьму, ее лицо начали помещать на плакаты. Ее арестовали довольно быстро, в 1979-м, и посадили в «Дерб Мулай Шериф». Это знаменитая тюрьма. Возможно, вы даже о ней слышали, если можно вообще называть тюрьму знаменитой, думаю, лучше подобрать какое-нибудь другое слово для обозначения такой известности. После этого муж пытался защищать ее в суде, пока его самого не арестовали за распространение запрещенных листовок, а их детей забрали из школы и отправили жить к бабушке в Мидельт. Я не хотела, чтобы то же самое случилось и с нашей с Дриссом семьей.

После того как арестовали нашего друга Брагима, я сказала Дриссу, что хочу переехать в Калифорнию, но он не согласился. Он все еще бредил марксистскими идеями и не понимал, как это глупо – доверять другим вершить твою судьбу. Я не горжусь тем, что я сделала, хотя у меня не было другого выбора – как еще могла я объяснить ему, что он подвергает нашу семью огромной опасности и что нам необходимо уехать? Когда на следующий день он пришел домой с работы, я встретила его у двери.

– Муккадам[25] приходил сегодня, – сказала я, вытирая руки о фартук.

– Что он хотел?

– Он сказал, что у нас на улице обворовали машину и что нам лучше следить за своим «рено» ночью. Но после того, как я поблагодарила его и хотела уже закрыть дверь, он начал расспрашивать о тебе. Как у тебя дела, сдал ли ты экзамены, какие у тебя планы.

– Экзамены отменили, он должен это знать, – нахмурился в ответ Дрисс. Он вытащил сигарету из пачки «Каса спорт», его явно встревожили эти новости. – Думаешь, он хочет на меня донести?

– А зачем еще он приходил и задавал все эти вопросы?

Дрисс прошел мимо меня на балкон, он сидел там, курил и думал до тех пор, пока муэдзин не призвал всех к вечерней молитве, пока не зажглись уличные фонари и пока соседи не начали звать детей домой.

Я хотела только сохранить семью, и больше ничего. И мне это удавалось в течение нескольких лет после того, как мы приехали в эту страну. Мы с Дриссом работали в пончиковой и проводили вместе по восемнадцать часов в день. В результате мы очень сблизились, случалось, что читали мысли друг друга и заканчивали друг за друга фразы. По вечерам мы рассказывали Сальме сказки, пока она не засыпала, а потом заучивали фразы из учебника по английскому языку, звонили моему брату, писали письма моим сестрам, сплетничали о клиентах. Но когда я забеременела Норой, мне поставили диагноз преэклампсия. Это произошло, вероятно, из-за того, что у меня повышенное давление, Дрисс считал, что это из-за того, что я ем слишком много соли, но дело не в соли, дело в генетике, моя мать страдала тем же. Врач прописал мне постельный режим до конца беременности. Представляете, никакой работы по дому или прогулок, нельзя было даже отводить Сальму в школу. Одним словом, никакой физической активности.

До сих пор помню, какими долгими и одинокими показались мне эти шесть месяцев, целыми днями я не выходила из своей комнаты и чувствовала себя словно в тюремной камере, ведь я активный человек, люблю заниматься чем-то интересным, а не лежать в постели, вязать или спать. Я даже не могла смотреть свои любимые дневные ток-шоу, потому что у меня периодически случались какие-то странные вспышки перед глазами и от телевизора их становилось больше. Каждый вечер я ждала возвращения мужа.

– Дрисс, – просила я, – расскажи, как прошел день?

Но после долгого рабочего дня, после готовки и уборки, которыми ему теперь приходилось заниматься после работы, у него совершенно не оставалось сил. Вечер за вечером он плюхался в кресло, закрывал глаза и отвечал: «Я слишком устал, чтобы разговаривать».

После родов я надеялась, что все станет как прежде, но Нора постоянно плакала, и плакала она не от того, от чего обычно плачут младенцы: не потому, что у нее болел животик, или она была голодна, или подгузник пора было поменять. Она лежала в кроватке, спала или играла и вдруг, ни с того ни с сего, начинала вопить. Никогда не могла понять, что с ней такое. В конце концов я бросила работу в магазине. Я не жалею, что стала домохозяйкой, ни в коем случае, дочери – свет моей жизни, просто я надеялась, что после всех этих жертв мы станем крепкой семьей, но оказалось, что мои дочери живут в совершенно разных мирах.

Возможно, всему виной разница в возрасте. К тому времени, как Нора доросла до кукол и игрушечных грузовичков, Сальма уже переключилась на настольные игры и «Монополию». А может, у них были слишком разные характеры. Нора любила слушать музыку в одиночестве в своей комнате, а Сальма не могла обойтись без подруг из волейбольной команды. Они даже внешне совсем разные, не скажешь, что сестры. У Сальмы светлая кожа, как у ее отца, а у Норы – темная, как у меня. Шли годы, а я чувствовала себя все более одинокой: муж постоянно на работе, одна дочь занимается медициной, другая – музыкой. Наша семья превратилась в чайный сервиз из комиссионного магазина, в котором всегда чего-то не хватает.

После смерти Дрисса Нора вернулась домой, что стало для меня большим утешением, ведь мне было бы тяжело оставаться одной в доме, к тому же я попросила ее разобраться с мелкими делами: отправить плату в морг, забрать из химчистки костюм отца, который он отнес туда за неделю до несчастного случая, пригнать домой его машину с той улицы, где она осталась. В перерывах между этими мелкими поручениями она заходила в отцовскую спальню, прикасалась пальцами к его щетке для волос, доставала из шкафа его пиджаки и вдыхала их запах, куталась в них. Я застала ее за этим накануне школьного спектакля: она сидела на кровати в отцовском пиджаке и смотрела на свои ноги. «Нора», – окликнула я ее, но она меня не услышала, мне пришлось дотронуться до ее плеча, чтобы она обратила на меня внимание, заметила, что я стою рядом.

Она выглядела потерянной. В каком-то смысле такой она и была. Она постоянно витала в облаках, и, думаю, именно поэтому отец оставил ей немного денег, чтобы она могла начать все сначала, может быть, выбрать карьеру получше, но эти деньги очень расстроили ее сестру, и потому они устроили такую свару в школьной столовой. В тот вечер я не могла сосредоточиться на спектакле: мне больно было слышать, как ссорятся мои дочери, будто они чужие друг другу, не сестры вовсе, и поэтому я позволила туману вновь поглотить меня, унести в счастливое прошлое, в то время, когда мы с Дриссом были молоды, когда мы все еще были вместе, были семьей.