Вот как все было. В тот год Ид аль-Фитр[19] пришелся на середину декабря, и Мариам захотела, чтобы мы всей семьей поехали в Риверсайд, в мечеть, на утреннюю службу. Я сказал ей, что она может отвезти девочек, если хочет, но я не поеду. Я атеист. Ей не нравится, когда я так говорю, особенно если ее брат из Лос-Анджелеса гостит у нас. Но это правда. Я несколько раз слышал, как она извинялась перед ним, объясняла, что я это не всерьез, просто назло, чтобы вывести его из себя. Но я говорю это вполне серьезно. У меня нет желания притворяться кем-то другим. И все-таки в тот день я согласился поехать – Мариам очень настаивала, к тому же Сальма приехала из колледжа на зимние каникулы, не хотелось никого расстраивать.

Праздничная служба начиналась в семь утра, но в половине седьмого припарковаться было уже негде. Мне пришлось несколько раз объехать парковку, прежде чем я нашел свободное место, и настроение у меня испортилось. Мариам пошла вперед по бетонной дорожке, девочки за ней, а я отстал, мне хотелось докурить сигарету. У входа хорошенький мальчик лет десяти-одиннадцати держал оранжевое ведерко с надписью «Для пожертвований». Мне захотелось сказать, что десятина – это не пожертвования. Одно дело налог, и совсем другое – подарок. Но, похоже, люди были не прочь отдать свои деньги. Мариам еще дома приготовила чек и запечатала его в конверт, но, когда она бросила конверт в ведерко, мальчик окликнул Нору:

– Сестра, прикрой ноги. Ты выглядишь непристойно.

Непристойно! На мгновенье мне показалось, что я ослышался. Он вообще понимает, что значит это слово? Я обрадовался, что Нора резко обернулась к нему.

– Ты что-то сказал? – спросила она, удивленно улыбнувшись.

– Прикрой ноги, сестра.

– Да ты кто такой вообще, парень?

– Твой брат по вере, – важно ответил он. Потом он кивнул в благодарность женщине, которая положила в оранжевое ведерко хрустящую пятидесятидолларовую купюру.

Мимо нас проходили люди в праздничной одежде. Каждый наряд отличался: мужчины надели костюмы, тоба[20] и дашики[21], женщины – длинные, свободно струящиеся одежды, шальвар-камизы[22] и яркие туники. Моя дочь надела черную юбку ниже колен, но для мальчишки – блюстителя нравов этого оказалось недостаточно. У мечети скопилось уже довольно много народу, я слышал нетерпеливые гудки автомобилей на парковке. Одному старику пришлось обойти нас, чтобы войти.

– Мы опоздаем, – сказала Мариам и потащила дочерей в женскую часть мечети.

К тому времени я докурил сигарету, но не вошел внутрь, а наблюдал за мальчиком. Вьющиеся волосы, маленький нос и кожа песочного цвета. Так же, наверное, мог выглядеть мой сын, если бы не зеленые глаза. Его лицо излучало уверенность, от которой мне было не по себе.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Казим.

– А сколько тебе лет?

– Одиннадцать.

Как я и думал. Такой юный и уже ни в чем не сомневается. Когда-то и я был таким. Цитировал Коран, преклонял колени на соломенных циновках в мечети по соседству, соблюдал пост не только в Рамадан, но и в течение нескольких дней в Шавваль и Шаабан. Ритуалы утешали меня; они убеждали меня, что мир таков, потому что в нем много греха, и неважно, каков этот грех: соблазнительный или отвратительный, все, что нужно делать, – это сопротивляться ему. Такая вера полна математической элегантности: верь в Бога, следуй его правилам, и будешь вознагражден; если же не станешь верить и повиноваться ему, наказание ждет тебя. Но однажды мистер Фатхи, учитель религии в моей школе, рассказал нам о семи уровнях ада. Я знал уже о реках огня и фонтанах гноя и крови, ожидающих грешников, но в тот день урок был о том, что у этих несчастных не будет передышки – даже после того, как их тела сгорят, кожа снова отрастет для того, чтобы снова сгореть. И я вдруг вспомнил мистера Нгуена, у него на левой руке был шрам от ожога – результат столкновения с французскими колонистами во время войны в его стране. Я любил мистера Нгуена, весь класс его любил, потому что он превращал скучную алгебру в увлекательную игру. Настоящее чудо, свидетелем которого я был. Поэтому я спросил мистера Фатхи, будет ли его друг мистер Нгуен гореть в аду вместе с остальными неверующими. Вместо ответа я получил подзатыльник и наказ больше не перебивать учителя. Я был всего на пару лет старше этого мальчика Казима. В тот день во мне зародились сомнения. С годами их становилось только больше, пока ничего, кроме них, и не осталось.

– А ты не думаешь, – спросил я мальчика, – что вера ставит перед тобой более серьезные вопросы, чем ноги моей дочери?

Казим бросил на меня взгляд, полный глубокого разочарования, он явно расстроился, что я не смог воспитать дочь должным образом. В мечети прозвучал последний призыв к молитве, и мальчик повернулся, чтобы уйти, но я не позволил ему.

– Отвечай, – приказал я, схватив его за запястье. Казим не хотел спорить, и, наверное, я слишком сильно сжал ему руку, потому что он всхлипнул.

Внезапно, как из-под земли, передо мной возник старик. Это был имам. У него были темные волосы, аккуратно подстриженная бородка и такие же зеленые, как у Казима, глаза. Он начал цитировать Коран: «Скажи женщинам верующим, пусть они не выставляют напоказ своих прикрас, кроме тех, которые видны». Я процитировал в ответ: «Скажи мужчинам верующим, чтобы они опускали свои взоры». Он утверждал, что традиция требует, чтобы женщина ходила в чадре; я настаивал на том, что традиция предписывает носить чадру только женам Пророка. Он предупредил, что женщинам не следует искушать мужчин в мечети; я высмеял мужчин, которых так легко отвлечь от молитвы. В конце концов он сказал, что ему нужно сейчас провести молитву, а религиозные вопросы мы можем обсудить в другой раз.

Я закурил новую сигарету и подождал у входа в мечеть Мариам и девочек. В машине на обратном пути я рассказал жене о случившемся, но вместо того, чтобы встать на мою сторону, она пожаловалась, что я поставил ее в неловкое положение перед общиной. Я был потрясен.

– Но ты ведь никого из них не знаешь, – сказал я. – А я твой муж.

– Я знакома с миссис Хаммади, но ты ведь не мог…

– Ну хорошо. Но, кроме нее, ты никого не знаешь.

– …Удержаться, как же не поспорить с имамом, будто ты умней его.

– Конечно, я умней его. Почему он должен указывать мне, что правильно, а что нет?

– Нора надела слишком короткую юбку, я сказала ей об этом еще до того…

– Ой, только не надо теперь во всем винить ее. Это ведь ты…

– …Как мы вышли из дома. Но она никогда меня не слушает.

– …Потащила нас туда. А ради чего?

Нора на заднем сиденье надела наушники и уставилась в окно. Мы переругивались с женой еще какое-то время, используя друг против друга старые проверенные аргументы, но потом я свернул на 62-е шоссе и замолчал, потрясенный видом. Стоял холодный ясный декабрьский денек, и на вершинах горного хребта Сан-Бернардино лежал снег. Долина, вся поросшая высокой травой, мескитовыми деревьями и юккой, медленно прогревалась под лучами утреннего солнца, дорога шла то вниз, то вверх, то в сторону, и наконец мы достигли первой рощи юкки. И тут я подумал: как же рвутся верующие попасть на небеса, а ведь все, что им нужно, – здесь.