Настала моя очередь. Я шагнула в комнату, залитую серым светом, но старалась не смотреть до последнего. Как только я загляну в гроб, смерть отца станет неотвратимой реальностью, мне придется с ней смириться. Простой гроб из лакированного дерева без каких-либо украшений. Отец лежал, накрытый белым погребальным саваном. Бледное лицо, на правой щеке синяк, губы плотно сжаты. «Что ты в тот день хотел мне сказать?» – прошептала я. Он редко звонил в середине рабочего дня, но не настолько редко, чтобы встревожиться. Только теперь, в этой душной комнате, где за моей спиной вполголоса переговаривались работники морга, я начала осознавать, как велика моя потеря. Я стояла у гроба с ноющим в груди сердцем, пока не пришло время уходить.

Снаружи так слепило солнце, что пришлось прикрыть глаза рукой. Воробышки, шумно хлопая крыльями, слетелись на эвкалиптовое дерево на краю парковки. Мужчина в коричневом костюме стоял рядом с катафалком, чьи распахнутые задние дверцы напоминали пасть голодного зверя. Сестра с семьей уже сидели в своем кадиллаке, но мама ждала у моей машины. Я вставила ключ в замок зажигания, и тишину разорвало нарастающее скрипичное крещендо. Я выключила радио.

В обрушившейся тишине мама сказала:

– Все неправильно.

У мамы все всегда происходило неправильно. Она покинула родную страну вместе с семьей, но страшно тосковала по тому, что не смогла взять с собой. Скучала по старому дому, по друзьям детства, по крику муэдзина на рассвете. Независимо от того, насколько экстравагантной получалась ее стряпня, она каждый раз оставалась ею недовольна, всегда не хватало какого-то важного ингредиента и вкус получался не тот. Свадьба сестры спровоцировала у нее приступ ностальгии, благодаря чему наш дом превратился в восточный базар, где можно было украсить себя татуировкой из хны, полюбоваться на вышитые пояса, латунные подносы и паланкин для молодоженов. Маме пришлось отказаться от многих традиций, и чем больше проходило времени, тем более значимыми для нее они становились.

Это касалось и похорон. На ее взгляд, мы с сестрой организовали все неправильно, не так, как полагалось. Ее шокировал тот факт, что тело отца пролежало в морге четыре дня, прежде чем его передали нам. «Мертвым место в земле», – повторяла она снова и снова, хотя ни я, ни Сальма ничего не могли изменить, нужно было дождаться результатов вскрытия и необходимых документов. Когда тем утром мы приехали в морг, мама как будто удивилась, что нас встретили только трое сотрудников.

– А как было бы правильно? – спросила я.

– Они должны были совершить молитву, в мечети. Внести его внутрь и помолиться о нем. А потом ваш дядя и Тарек… как называется, когда идут на кладбище?

– Похоронная процессия?

– Точно. Они должны были возглавить похоронную процессию, а мы пришли бы к могиле на следующий день. – Она осуждающе посмотрела на меня, будто я была виновата в осквернении священных традиций. – Но здесь все делают не так.

Внезапно я поняла, что никогда еще не хоронила никого из знакомых, у меня не было опыта столкновения со смертью. Мне не с чем было сравнить, в отличие от нее. Мама потеряла обоих родителей и тетю еще до того, как ей исполнилось двадцать. Их фотографии стояли на комоде у нее в спальне рядом с другими семейными фотографиями из Касабланки.

– Прости, мам.

Телефон зажужжал, пришло сообщение от подруги Элизы. «Думаю о тебе сегодня», – писала она. Мои подруги из Сан-Франциско не смогли приехать на похороны. Элиза преподавала и не могла отпроситься; Анисса уехала в командировку в Техас и не могла отпроситься; Марго выступала на музыкальном фестивале в Питтсбурге и не могла отпроситься. Я попыталась подавить разочарование, но оно продолжало подступать к горлу, как желчь. Теперь понятно, какой освобождающей может оказаться смерть: она заставила всех вокруг меня исчезнуть. Возможно, они боялись показаться навязчивыми или бестактными в это скорбное время, поэтому просто написали короткие сообщения с соболезнованиями и спросили, чем можно помочь. Вопрос, на который нет ответа.

В зеркало заднего вида я заметила, что катафалк тронулся с места. Я не видела, как в него загружали гроб, и эта оплошность вызвала во мне странное чувство вины, как будто я подвела отца.

– Они должны были подать нам какой-нибудь сигнал, – сказала я и, выехав с парковки, пристроилась за машиной сестры. Катафалк выехал за металлические ворота морга Исламского центра и помчался к выезду на автостраду на Вермонт-авеню. Стояла первая неделя мая, и жакаранда уже цвела, деревья покрылись ярко-фиолетовыми цветками. По тротуарам сновали торговцы и пешеходы. В правом ряду на въезде грузовик столкнулся с кабриолетом, поток машин медленно перетекал в левый ряд.

– Твой отец ненавидел автострады, – сказала мама, наблюдая за суматохой на дороге. – Когда мы только переехали в Калифорнию, он хотел, чтобы я везде его возила. Я все время нервничала из-за аварий.

– Поэтому он не хотел уезжать из пустыни?

– Ему не нравился Лос-Анджелес. Там полно сумасшедших водителей.

– Знаешь, в чем ирония, мам? На Шестьдесят втором шоссе в три раза опасней, чем на обычных дорогах Калифорнии. До этой недели я не знала об этом. Так что мы могли бы жить в Лос-Анджелесе или где-нибудь еще, и папа был бы в безопасности. Никто из местных психов ему бы не угрожал.

– Но он любил пустыню. Мальчиком он каждую весну ездил в Марракеш навестить бабушку. И еще он любил походы по парку Джошуа-Три, ты же знаешь.

– Джошуа-Три – это не Юкка-Вэлли.

– Всего шестнадцать километров пути.

– Можно и сто шестьдесят проехать, если очень надо.

Мы уже доехали до Восточной транспортной развязки Лос-Анджелеса, чтобы выехать на 60-е шоссе. Было чуть больше одиннадцати утра, по почти свободной автостраде с огромной скоростью неслись машины, и мама в панике хваталась за ручку над пассажирской дверью каждый раз, когда какая-нибудь из них со свистом проносилась мимо. Телефон зажужжал в подстаканнике; еще одно сообщение. Я взяла его.

– Нора, ты же за рулем!

– Ничего.

Я глянула на экран. Снова соболезнования. Я бросила телефон обратно в подстаканник. Даже теперь, через месяц после того, как Макс сказал мне, что ему нужно время, чтобы подумать, понять, чего он хочет, сердце каждый раз сжималось, когда приходило какое-нибудь сообщение. Мне так хотелось услышать его голос, услышать, что он любит меня и что все будет хорошо. В глубине души я по-прежнему надеялась, что он предпочтет меня своей жене.

– Хочешь, я прочту тебе?

– Что? А, да, конечно.

Мама взяла мой телефон.

– Это от Андреа. «Прости, что не могу быть с тобой сегодня, но…» А как прочесть остальное?

– Надо разблокировать телефон.

– Скажи мне пароль.

– Не надо, я прочту потом. Мы почти приехали.

Вслед за сестрой я въехала на территорию кладбища Роуз-Хиллс, проехала вниз по идеально ухоженным дорожкам к участку Сидар-Крест-Лоун. Рядом с парковкой росла дубовая роща, на деревьях шелестела свежая весенняя листва. За рощей лужайка спускалась в долину, покрытую ярко-зеленой травой, хотя весна стояла засушливая.

– Какое огромное, – прошептала мама, глядя на могилы, которых было и вправду бесконечное множество. Потом она закрыла лицо руками и заплакала.

Я потянулась к маме через перегородку, разделяющую сиденья, и коснулась ее колена. Все-таки странно, я так легко плачу, когда смотрю «Маленький домик в прериях»[16] или когда слушаю Умм Кульсум[17]. А теперь у меня стоял комок в горле, ныло сердце, но при этом ни слезинки. Что со мной? Почему я не могу горевать, как все остальные?

Я сидела рядом с мамой, ждала, когда у нее хватит сил открыть дверь машины и выйти. Тарек и Сальма уже ждали нас, он в черном костюме, она в синей рубашке и длинной юбке до щиколоток. Близнецы были в торжественных нарядах, которые обычно надевали на школьные концерты. А мама с головы до ног была укутана в белое. Вдовий белый цвет. Цвет одиночества. Цвет скорби. Мы пошли по тропинке к могиле, и звук наших шагов нарушил тишину, царившую в этой части кладбища. Садовник, выпалывавший сорняки, остановился и уставился на нас.

Сальма повернулась ко мне.

– Ты не забыла шарф?

– Нет, конечно. – Я полезла в сумочку, но шарфа в нем не было. – Кажется, я оставила его в машине. Схожу за ним.

Сестра вытащила из своей сумки синий шарф.

– Ты что, привезла запасной? – удивилась я.

– На всякий случай.

Несколько человек ждали нас у могилы. Мои тетя и дядя из Калвер-Сити, двое кузенов, друзья Сальмы и Тарека и еще трое-четверо незнакомцев. В земле зияла в ожидании могила. Потом привезли гроб, и имам повернулся лицом к востоку, прикрыл уши ладонями и призвал верующих к молитве. «Аллах велик, – пропел он, – Аллах велик!» При этих словах дядя и Тарек встали вместе с другими мужчинами спереди, а мне вместе с мамой, сестрой и всеми остальными женщинами пришлось остаться сзади.

«Именем Аллаха всемилостивейшего и милосердного», – начал имам. У него был красивый баритон, но когда он читал Фатиху[18], то доходил почти до ноты «фа», зеленовато-голубой. Слова молитвы, когда-то знакомые, как старая колыбельная, давались нелегко. В последний раз я ходила на праздничную службу, когда мне было шестнадцать. Поездка закончилась очередной ссорой родителей в машине на обратном пути.

Священнослужитель в длинных одеждах, произносящий молитву, вряд ли растрогал бы отца. Но, думаю, само кладбище Роуз-Хиллс ему бы понравилось. Повсюду росли ивы, воздух был чистым и свежим, а земля под ногами казалась мягкой. Лазурные птицы гонялись друг за другом по лужайке. Хорошее место, чтобы немного отдохнуть. Голос имама вернул меня к действительности. Он пел молитву в честь Пророка, молитву за упокой души умершего и молитву за души живых.

Потом гроб опустили в могилу, и отца не стало.