На следующий день, в конце смены, я снова приехал в тюрьму Джошуа-Три, доставил туда женщину средних лет, арестованную за употребление метамфетамина. Полицию вызвал сосед, когда обнаружил, что она сидит на крыше его сарая. Пока ее оформляли, я сходил попить воды на склад, где штабеля консервированных бобов, сухого молока и мешков риса и макарон возвышались колоннами до самого потолка. Лампы отбрасывали неровный свет на серый бетонный пол, гнетущую тишину прерывал только лязг металлических дверей где-то в коридоре. Тюрьма всегда немного нервировала меня, несмотря на то что мне часто приходилось там бывать. Я выбросил бумажный стаканчик в мусорную корзину и поспешил в приемную, где обнаружил, что Стрэттон оформляет нового подозреваемого. Фиерро.

Я зашел в кабинет.

– Ломели, – окликнул я.

– Да?

– В чем его обвиняют?

– Угрозы. Порча имущества. – Ломели поправил на носу очки и заглянул в документ, он водил пальцем по строчкам, пока не нашел нужную. – Разбил машину бывшей жены. Здесь написано, что это «мустанг-купе». Разбил окна, прошелся битой по обшивке, разрезал шины.

– Господи.

– Да уж, разошелся парень. – Ломели взглянул в сторону стойки регистрации, где оформляли Фиерро, и присвистнул, не то с восхищением, не то с осуждением. Сам Ломели разводился трижды, и этот факт его биографии не очень-то сочетался с красовавшейся на его столе стопкой любовных романов с наклейками «Библиотека Юкка-Вэлли» на корешках.

– Вы его знаете? – спросил он.

– Мы вместе служили в Ираке.

Ломели удивленно воззрился на меня.

Я был не единственным ветераном в участке, Стрэттон участвовал в войне в Персидском заливе, Виллегас был в Боснии, а одного из диспетчеров направили в Новый Орлеан после урагана «Катрина», – но я почему-то никак не мог вписаться в коллектив. Я не ходил с ними выпить после работы, не пересылал шутки по электронной почте и не ржал над анекдотами Васко. И вот теперь единственного моего друга арестовали. Буквально вчера я виделся с Фиерро на барбекю у сестры. Он казался нормальным, болтал с другими гостями, играл с детьми, флиртовал с одной из коллег Эшли, симпатичной рыжеволосой девушкой с веснушчатым лицом и пухлыми губками. К тому моменту, как нам пора было уходить, он весь сиял, смеялся и шутил. А теперь вдруг такое!

– Его отвезут в Уэст-Вэлли, – сказал Ломели через минуту.

– А здесь его оставить не можете?

– Нет места.

Я снова вышел в коридор и подошел к стойке регистрации, где Стрэттон снимал отпечатки пальцев у Фиерро. Рядом с телефоном-автоматом лежал список поручителей, а под ним – коробки с синими латексными перчатками. На дальней стене висело объявление: «Если вам кажется, что вы беременны, и вы хотите сделать аборт, обратитесь к дежурной медсестре».

– Принимаете какие-нибудь лекарства? – спросил Стрэттон, протянув Фиерро влажную салфетку, чтобы он стер чернила с пальцев.

– Какие лекарства?

– От диабета, болезней сердца, в таком роде. Вам нужно постоянно принимать какое-нибудь лекарство?

– Нет, сэр.

Сальные волосы Фиерро падали ему на глаза. Он смахнул их и глянул вокруг, будто ныряльщик, наконец-то выбравшийся из воды и глотнувший свежего воздуха. Его глаза встретились с моими.

– Привет, – сказал он и широко улыбнулся.

– Послушай, ты что, рехнулся?

– Да это все Мэри, делает из мухи слона!

– Ничего себе муха!

– Горецки, вы знаете этого человека? – спросил Стрэттон.

– Иногда, мне кажется, лучше б не знал.

– Это моя машина, моя! Нет закона, который запрещает мне раздолбать ее в хлам!

Он говорил так, будто произносил неоспоримую истину и будто скоро все остальные осознают, насколько он прав. Как же сильно он отличался теперь от того человека, того мальчишки, с которым я познакомился когда-то в тренировочном лагере в Сан-Диего. Мы вышли из автобуса, еще сонные, в грезах о славе, но голос инструктора по строевой подготовке вернул нас к действительности. «С этого дня, – гаркнул он, – чтобы я не слышал от вас ничего кроме „Да, сэр“ или „Нет, сэр“. Ясно?»

Нас выстроили на плацу и сказали, что делать. Ступни развернуть под углом 45 градусов. Смотреть прямо перед собой. Знать Единый кодекс военной юстиции. Когда мы маршировали к зданию, порыв ветра вырвал у меня из рук документы. Я побежал за ними. Одна из страниц прилепилась на грудь Фиерро, он вернул ее мне. Инструктор заорал, чтобы мы немедленно вернулись в строй, – голос у него был такой высокий, что казалось, будто это кукарекает взбесившийся петух. За что, орал он, что он такого сделал, что ему досталась партия таких тупоголовых мальчишек, как вот эти два болвана? В чем он провинился? Как же он сумеет сделать из нас морпехов?

Я настолько привык к тишине и равнодушию окружающих, что крик инструктора резанул меня, как нож. Мне захотелось побежать обратно к автобусу и вернуться в свой дом на Вэлли-Вью-Драйв, полный сокрушительного, но надежного безразличия. Но Фиерро воспринял вопли инструктора безропотно, сердито уставившись куда-то вдаль. В ту первую ночь, когда мы лежали на койках, которые нас заставили разложить и застелить несколько раз, пока нам не удалось это сделать за одну минуту, я решил шепотом извиниться перед ним за то, что втянул в неприятности, но Фиерро в ответ лишь пожал плечами и признался, что не случилось ничего такого, чего бы не проделывал с ним раньше отец. А когда мы поняли, что оба родом из маленьких городков в Мохаве, расположенных всего в двадцати милях друг от друга, то сразу стали друзьями, как часто бывает, когда тебе восемнадцать и когда ты вдали от дома. Даже когда дела шли туго, когда инструктор поливал нас грязью, называл сучками, педиками и членососами, Фиерро ни на что не жаловался. Но все это было до лагеря Такаддум, до Рамади[15].

Когда почти через пять лет мы вернулись с войны, от его сдержанности не осталось и следа. Он превратился в болтуна, хулигана и фанфарона. Помню, мы пошли выпить в «Джошуа-Три салун» через несколько недель после возвращения домой, и он болтал не переставая. Была холодная январская ночь, в воздухе носилось предчувствие снегопада, но мы вышли из бара в футболках, в которых пришли туда в два часа дня. Холода я не чувствовал, но меня так трясло, что я выронил ключи от машины. Я опустился на колени и искал их в грязи, когда меня ослепили фары полицейской машины. Тест на трезвость я пройти не смог, но Фиерро заболтал шерифа, сказал ему, что мы служили в Ираке, и попросил отпустить меня с предупреждением, свято пообещав при этом, что я не сяду за руль, а вызову такси. Наверное, я должен был испытывать благодарность к полицейскому, когда он согласился, но я чувствовал лишь ярость, сам не знаю почему. Что-то в этом человеке с редеющими волосами, жалостливым взглядом и обвислым животом вызывало во мне сильное желание врезать ему. Я и не догадывался тогда, что когда-нибудь сам стану полицейским, а Фиерро попадет в тюрьму.

Стрэттон отвел Фиерро в камеру предварительного заключения и запер двери. Я смотрел на него сквозь металлические прутья, недавно выкрашенные в веселенький голубой цвет. Я не знал, как ему помочь, как разгрести бардак, который он устроил.

– Не волнуйся, меня скоро выпустят, – ухмыльнулся Фиерро. – Ну а пока пообщаюсь с помощником шерифа Горецки и другими официальными лицами.

– Смотри у меня, артист. Чтобы больше не вляпывался ни в какое дерьмо, ты понял?