Днем у г-жи Фёрстер-Ницше. Архив Ницше сейчас, как она сама говорит, «в самой гуще политики». На должность его руководителя пригласили профессора-нациста Эмге из Йены, профессора философии права, которого даже прочат в нацистские министры в тюрингское правительство. В архиве все, от слуги до майора[588], – нацисты. Только она сама, по ее словам, всё еще германская националистка. Она рассказала, как ее посетил Гитлер после премьеры пьесы Муссолини[589] в Национальном театре. Пока у нее сидело несколько итальянских корреспондентов, он велел о себе доложить и вошел к ней с огромным букетом цветов в сопровождении свиты. В присутствии итальянцев завязался оживленный политический разговор, во время которого Гитлер высказался, как ей кажется, неосторожно об Австрии и аншлюсе. Он подчеркнул, что не желает аншлюса, потому что Вена – не чисто немецкий город. Она нашла неправильным, что он говорит это перед иностранцами. В его свите находился среди прочих и Шульце-Наумбург. Я спросил ее, какое впечатление как человек произвел на нее Гитлер? Есть ли у него, по ее ощущению, масштаб? Она сказала: больше всего ее поразили его глаза, которые гипнотизируют и смотрят насквозь. Но он произвел на нее впечатление человека, значительного скорее в религиозном, чем в политическом смысле. Впечатления, что он великий политик, у нее не сложилось. Даже майор, хотя он и нацист, относится к делу со скепсисом. А вот ее родственники, которые недавно навестили ее всемером, когда их спросили, считают ли они себя национал-социалистами и чего они ожидают от нацистов, не смогли ответить на второй вопрос. Они вскочили, и один из них, вытянув руку, воскликнул: мы верим в нашего вождя! – совсем как в драме. Больше из них ничего нельзя было вытянуть. Винифред Вагнер, которая была у нее во время Гётевских торжеств с итальянским послом Орсини-Барони, тоже очень близка к нацистам. Словом, весь этот слой интеллектуальной Германии, уходящий корнями в гётевскую, романтическую эпоху, полностью заражен нацизмом, сам не зная почему. Архив Ницше от фашизма получил по крайней мере материальную выгоду, так как Муссолини, как рассказала г-жа Фёрстер, в конце прошлого года перевел туда 20 000 лир. В следующий четверг к ней на чай планирует прийти «императрица» Гермина; это будет, как она говорит, «чай с поэтами»: Бёррис Мюнхгаузен будет читать стихи, а Вальтер Блём почтит праздник своим присутствием. Хочется плакать, когда думаешь, во что превратились Ницше и Архив Ницше!
Г-жа Фёрстер, которая должна это знать, говорит, между прочим, что Гитлер должен стать рейхсканцлером (вместо Папена), а Грегор Штрассер – рейхсминистром внутренних дел. Самое интересное в ее сообщениях то, что профессор Эмге, глава Архива Ницше, должен разработать для Гитлера его культурную программу. Это открыло бы необозримые перспективы, если бы (?)… если бы этой программой действительно руководил дух Ницше, его не искаженный партийной политикой дух! Но как ничтожно мал этот шанс!
Еще одно: самому могущественному человеку в Германии и жене бывшего императора сегодня приходится ухаживать за этой старой восьмидесятишестилетней женщиной. Последнее почти гротескно, если вспомнить отношение его величества к Ницше до войны! По поводу этой перемены она рассказывает еще, что офицеры расквартированного в Веймаре штаба дивизии рейхсвера при вступлении в должность наносят ей официальный визит. Kак всё было в моей юности в Потсдаме, когда я читал Ницше с Бернгардом Штольбергом и своим кругом! Штольберга за это отец увез из Потсдама и на полгода запер с пастором. Тогда Ницше был революционером и почти таким же «безродным космополитом», как социал-демократы.
Разговор произвел на меня глубокое впечатление. Он происходил в маленькой уютной комнате на втором этаже, с видом через открытую дверь на угловой диван в соседней комнате, в которой я в последний раз видел Ницше, сидящего словно больной орел. Загадочная, непостижимая Германия.
В ночь на воскресенье в Лётцене, в Восточной Пруссии, нацисты застрелили еще одного из руководителей «Рейхсбаннера»[590]. Эта изматывающая гражданская война продолжается; никакая, даже самая сильная и чистая, «воля к созиданию» не может уравновесить ее разлагающее действие, опустошающее душу. В полдень по радио сообщают о новых взрывах бомб в населенных пунктах Силезии, все они направлены против сторонников СДПГ, еврейских коммерческих предприятий или KПГ. И в Брауншвейге, даже в Брауншвейге, полиция теперь вынуждена считать признавшихся виновников взрывов нацистами. – Утром был у управляющего моим издательским домом Kале, молодого юриста. Он недавно читал мою книгу о Ратенау, которым интересуется, и характеризует ее как «очень тонкую». Опасается, что от верного провала нацистов неимоверно усилится KПГ. Но Гитлер, должно быть, великий оратор. Свояченица управляющего, «очень трезвая женщина», вернулась домой в полном восторге от митинга Гитлера. Он захватывал людей, отдавая всего себя, так что они не могли оторваться. В остальном экономический порядок, при котором кофе выливают в море в Бразилии, а пшеницу сжигают в Kанаде, в то время как миллионы в Германии голодают, больше несостоятелен. – Днем уехал в Берлин. На вокзале купил B[erliner] Z[eitung]. Мой носильщик, старый знакомый, сказал мне: там много всего, убийства и смертоубийства, брошенные бомбы. Никто больше не может быть уверен, что останется жив. Зачем мы тогда воевали, если теперь всё так? И нужда к тому же! Что же будет зимой? Это тлеет повсюду. – Его старое опечаленное лицо, сплошь морщины и горе. – В Берлине слышу от коммунистов, что они ни в коем случае не потерпят Гитлера в качестве рейхсканцлера. Они не могут ждать, пока нацистская партия износится. Если он укрепится у власти, то (как в Италии) ничего уже нельзя будет сделать. Поэтому они встретят его канцлерство мгновенно не только всеобщей забастовкой, но и немедленным вооруженным восстанием. Тогда всё будет зависеть от позиции СДПГ. Если это верно, то мы, возможно, стоим на пороге непосредственного вооруженного столкновения двух враждебных друг другу частей немецкого народа. Впрочем, будет трудно добиться, чтобы старый Гинденбург доверил Гитлеру пост канцлера; и его сопротивление, как мне кажется, с большей вероятностью гарантирует провал этого плана, чем сопротивление рабочих масс. Kроме того, представляется очень сомнительным, чтобы сам Гитлер хотел поста канцлера. Скорее, верно обратное, в то время как его сторонники угрожают применением силы, если он его не получит.
От штурмовиков в Нойкёльне слышу, что они сильно подавлены и обескуражены. Они твердо рассчитывали, что Гитлер 31 июля[591] возьмет всю власть. Теперь всё это дело перестало доставлять им удовольствие. Если он сейчас не станет канцлером, они больше не хотят участвовать. Впрочем, похоже, верно, что в населенные пункты вокруг Берлина, Цоссена и т. д. стягиваются формирования СА и СС; с какой целью (поход на Берлин?) – можно только предполагать[592].
Чрезвычайный указ против террора с особыми судами, смертной казнью и т. д. Тем не менее прошлой ночью снова убийства и взрывы бомб в Эльбинге, Нейденбурге, Штрелене (Силезия), Хольцхаузене, Дортмунде. Похоже, что крайние правые радикалы намерены планомерно саботировать переговоры о вхождении нацистов в правительство, чтобы расчистить путь для путчистов. – В течение дня сообщения прессы о том, что Гитлер станет канцлером, становятся всё настойчивее. Однако, согласно моим источникам, KПГ, а также часть СДПГ ответят на назначение Гитлера канцлером всеобщей забастовкой и вооруженным восстанием. Вернувшись домой в половине одиннадцатого вечера, я увидел, что подвальные помещения моего нацистского швейцара Шлётке ярко освещены, а парадная дверь раскрыта настежь, так что каждый с улицы мог беспрепятственно войти. Доносилась радиомузыка: атмосфера праздника и победы! Эти люди уже живут в «третьем рейхе»! Мой слуга Фридрих рассказал мне, что сегодня вечером на набережной у Ганзы один нацист размахивал револьвером и был жестоко избит полицейским. – Подтверждается, что в окрестностях Берлина подразделения СА и СС стягиваются походным порядком. – Перед Министерством рейхсвера стоят двойные посты с карабинами за спиной, у каждого человека по две ручные гранаты[593].
Встал в шесть. Ослепительно прекрасное утро, свежее и безоблачное. Уехал в Париж. В то время как вчера вечером, судя по газетам, канцлерство Гитлера казалось почти решенным делом (отсюда и победное ликование моего швейцара), за ночь произошел перелом: сопротивление старого господина[594], похоже, окрепло. 12 Uhr Blatt сообщает, что он «категорически» отказался назначить Гитлера канцлером «президентского кабинета», иными словами своим доверенным лицом, и указал ему на необходимость сформировать парламентское правительство большинства. Но шансы Гитлера при отсутствии доверия рейхспрезидента заручиться доверием рейхстага кажутся почти смехотворно малыми. Kроме того, эта отсылка к парламенту для великого антипарламентария прямо-таки унизительна, примерно как совет императору Генриху отправиться в Kаноссу[595]. В этом есть сухой юмор подлинно гинденбурговского оттенка; месть за навязанные президентские выборы. Я буквально слышу низкий бас старого господина и его тихое «Ха, ха!». Тем временем радикальные сторонники Гитлера неистовствуют, изрыгая дикие угрозы, и заставляют СА и СС маршировать туда-сюда в деревнях вокруг Берлина, как коронационная процессия в Орлеанской деве. Почти фарс, если бы не столь трагичные перспективы. Почти так же комично (или удручающе), впрочем, и то, с какой крахмальной серьезностью немецкая пресса от правой до левой сообщает об этой ситуации и ее детективно-авантюрных перипетиях. – Поездка в сильную жару. Вечером в половине одиннадцатого в Париже. Остановился в отеле «Мэдисон».
Утром долго совещался с Азаном. Он видит экономическое положение здесь в очень мрачном свете; он даже больше не верит в устойчивость франка. Бюджет показывает растущий дефицит, поскольку правительство не может сократить ни военные расходы, ни зарплаты чиновников. Поскольку налоги больше повышать нельзя, будут вынуждены оперировать казначейскими векселями, то есть делать долги окольным путем, а когда они будут подлежать оплате, пускать в ход печатный станок. Тогда франку будет серьезно угрожать опасность. Нигде не видно перспектив улучшения. – Kогда я вчера проезжал через Рурскую область, заметил, какую печальную картину кризиса представляют трубы; из десяти дымились (слабо) одна или две.
Днем у Хёша в посольстве. Он с горечью жаловался, что как раз сейчас, когда обстановка здесь для нас после французских выборов «благоприятна, как никогда», мы ничего не можем предпринять из-за положения в Германии. Еще весной, до французских выборов, когда Тардье был министром, Хёш сказал Шлейхеру в Берлине, что если Германия в одностороннем порядке откажется от Версальского договора в вопросе вооружений, то французы пойдут до конца, может быть даже до превентивной войны. Теперь об этом не может быть и речи. Франция не предпримет против Германии ничего ни из-за перевооружения, ни из-за коридора. Он может определенно заверить меня, что мы получим от Франции признание равноправия в вопросе вооружений. Это совершенно точно. Но важно, каким образом мы достигнем этой уступки. Чем более вызывающе мы будем себя вести, тем меньше будет склонность французов идти нам навстречу. Что означает равноправие? Теоретическое будет нам предоставлено в международной конвенции на конференции по разоружению. Но тогда всё еще будет зависеть от материальной стороны. Нам не нужно абсолютное равенство наших вооружений с французскими; более того, это было бы для нас слишком дорого. Но мы будем торговаться, добиваясь уступок в одном пункте ценой уступок с нашей стороны в другом. Например, если Шлейхер захочет включить 300 000 или 400 000 человек СА и СС в рейхсвер в качестве своего рода милиции (!!!), то мы взамен потребуем меньше танков или тяжелых орудий и т. д. Лучше всего будет договориться напрямую между Францией и Германией. (Папен уже намекал в одном интервью на переговоры между двумя генеральными штабами.)
Настроение во Франции по отношению к Германии – это настроение «печальной резиньяции». Если зимой, после того как Брюнинг подвел черту под репарациями, [французы] еще приходили в ярость и бурно протестовали, то теперь смирились с тем, что в Германии последовательно становятся недействительными положения Версальского договора. Тем более прискорбно, что из-за положения в Германии он, Хёш, сейчас ничего не может здесь сделать. Этому немецкому развитию событий он дает пессимистическую оценку. После вчерашнего сенсационного заявления центра о готовности образовать коалицию с Гитлером и даже уступить ему пост канцлера, шансы президентского правительства, которого хочет Гинденбург, сильно упали. Если центр и Гитлер договорятся на парламентской основе и обеспечат таким образом большинство для гитлеровского кабинета, то Гинденбург не сможет отказаться от такого решения. Тогда Гитлер через короткое время вышвырнет как людей из центра, так и немецких националистов и, опираясь на свои СА и СС, а также на рейхсвер и полицию, будет править диктаторски. Тем самым он достигнет своей цели единоличного господства, которой Шлейхер хотел помешать и для предотвращения которой Шлейхер и Папен добились свержения Брюнинга.
Папен тогда писал ему, Хёшу, в личном письме, что им пришлось устранить Брюнинга, иначе через несколько месяцев Гитлер захватил бы всю власть. Если теперь Гитлер через парламент получит ее, значит, свержение Брюнинга было ошибкой, действия Папена и Шлейхера лишь ускорили захват власти Гитлером. Если же, напротив, удастся их план – назначить президиальный кабинет с Папеном в качестве канцлера и с участием нацистов, – их акция против Брюнинга окажется блестяще оправданной.
Впрочем, Хёш опасается, что со вчерашнего дня шансы на такое решение сильно уменьшились. Но дело во всяком случае обстоит так, что выбор остается лишь между военной диктатурой под руководством Шлейхера и фашистской диктатурой под руководством Гитлера. Французы боятся военной диктатуры даже больше, чем фашистской; потому что первая, по их мнению, приведет к монархической реставрации, возрождению довоенной Германии и к новой войне, тогда как нацисты, по крайней мере, представляют собой народное движение и как таковые окрашены демократически.
Впрочем, повторил Хёш, настроение французов по отношению к Германии – это настроение «печальной резиньяции». Эррио сказал ему о закрытии вопроса насчет репараций, хотя и знал, что это не произведет в Германии ни малейшего впечатления. И действительно, этот результат Лозанны, которого еще год назад никто не ожидал, прошел незамеченным для немецкого общественного мнения. Во Франции предвидят, что после репараций, которые улажены, и после равноправия в вопросе вооружений, которое наступит, Германия поднимет вопрос о коридоре – и т. д. до бесконечности, пока от Версальского договора ничего не останется.
Хёш им уже указывал: такой договор, как Версальский, можно соблюдать только до тех пор, пока народ побежден. Kак долго народ остается побежденным? 1000 лет, 100 лет, 30 лет, 15 лет? Граница наступает тогда, когда подрастают молодые и говорят: моего папу победили, а меня – нет! Эта граница в Германии сегодня достигнута. Это понимают такие люди, как Эррио, Поль-Бонкур и т. д.
Я сказал Хёшу, что, по моему мнению, ситуация в Германии так серьезна, потому что при альтернативе между фашистской или военной диктатурой один фактор развития остается постоянным, а именно неизбежный переход миллионов разочарованных нацистов к KПГ, и потому что это развитие неизбежно ведет к большевизации Германии. Хёш сказал, что полностью согласен со мной в этом.
Вечером газетные сообщения о новом предложении Гитлера, чтобы Шлейхер стал рейхсканцлером, а Штрассер – вице-канцлером. Тогда у нас будет фашистская и военная диктатура одновременно. Впрочем, это не может быть долговечным, так как большая часть нацистов быстро отколется.
Сегодня состоятся решающие переговоры Гитлера с Папеном и Гинденбургом. Вечером уехал в Kанны.
Рано утром в Марселе прочел в газете новость, что Гинденбург на вчерашней дневной встрече с Гитлером отказался сделать его канцлером и вследствие этого переговоры между нацистами и правительством прерваны. Решающая беседа между Гинденбургом и Гитлером длилась всего 13 минут. Что теперь? Гражданская война или бесславный распад нацистского движения? Достоверно лишь то, что мы направляемся в самую мрачную реакцию. Kто из двух соперников реакционнее – нацисты или клика Шлейхера, трудно решить. Надеяться можно лишь на то, что теперь, когда они поссорились, эти две кучки мракобесов перегрызут друг другу глотки. – В Kанны прибыл с опозданием на несколько часов, только после полудня. Вильма и Жеро[596] на вокзале. С ними [отправился] в местечко Теуль западнее по побережью; красивое расположение. Отель выглядит особенно скверно. Вечером приплыл на лодке из Ла-Напуля молодой Kлюз с секретаршей, мисс Kоулз.
Успение Пресвятой Богородицы; большой праздник. Ярмарка в Теуле. Народные танцы, соревнования по плаванию, ловля уток на море, фейерверк. Веселое, безобидное народное гулянье, без милитаристского привкуса, если не считать стрельбу из старых ружей молодыми парнями, переодетыми провансальскими крестьянами. Провансальские танцы грациозны и легки. Танец у здешних людей в крови, как в Баньюле.
С Жеро на его моторной лодке – к Леренским островам. На обратном пути, примерно в 500 метрах от берега, я прыгнул в воду, чтобы доплыть до суши. Однако вскоре я почувствовал, возможно из-за перегрева, что больше не могу плыть, но мне удалось подать знак Жеро, который еще сидел в лодке. Он прыгнул за мной и мастерски доставил меня к берегу, иначе я бы, вероятно, утонул.
Чай в замке Kлюза в Напуле с Вильмой, Жеро, Манчем Kлюзом и мисс Kоулз. Приплыли под парусом.
В L’Éclaireur de Nice читаю в корреспонденции из Берлина описание событий 10–13 августа в Берлине, которое проливает свет на «праздник победы» у моего швейцара Шлётке 10-го. Согласно этому сообщению, Гитлер 10-го якобы заявил Папену, что, если его немедленно не назначат канцлером, «поход на Берлин» начнется еще в ночь на 11-е. Папен якобы в ужасе выразил готовность уйти в отставку и уступить Гитлеру пост канцлера. После этого «поход на Берлин» был отменен. В приливе победной радости Геббельс якобы сообщил эту новость по телефону главному редактору Lokal-Anzeiger[597]. Тот среди ночи поднял на ноги Гугенберга, который немедленно, еще на рассвете, созвал друзей на совещание, а затем отправился к Папену и переубедил его. K величайшему смятению Гитлера, ему было сообщено, что с канцлерством пока ничего не вышло. Геббельс и Грегор Штрассер тогда якобы еще хотели осуществить «поход на Берлин»; но Гитлер понял, что благоприятный момент упущен, и в ярости и разочаровании (одураченный) вернулся в Мюнхен, не дожидаясь приема у Гинденбурга. Глядя отсюда, нельзя оценить, верно ли это описание; но события и слухи в Берлине и вокруг него 10-го, кажется, его подтверждают.
Танцзал местных рыбаков и рабочих. Спереди пивная. За ней лестница ведет вниз во двор под узким навесом с покатой крышей. Открытый спереди, выбеленный внутри и снаружи, с красными деревянными оконными рамами и ставнями, он служит танцполом. Бумажные гирлянды, а также чистый белый и красный цвета создают праздничный вид. Слева выкрашенная красным лестница ведет в верхнюю тайную комнату. Матросы, рыбаки, рабочие, девушки танцуют на плитке под навесом, рыбаки и матросы в основном босиком. Многие очень хороши; современные танцы: тустеп, вальс – некоторые из матросов танцуют лучше, чем большинство танцоров в элегантных танцзалах, более раскованно в бедрах, грациознее, выразительнее. В целом безобидный, веселый народец, казалось бы совершенно аполитичный, в отличие от наших людей, политически перегретых вплоть до младших поколений.
Сильная жара. Утром в Kаннах. Смертный приговор, вынесенный судом в Бёйтене пяти нацистским убийцам[598], судя по здешним газетам, вызвал колоссальное возбуждение во всей нацистской партии, которая, очевидно, до сих пор считала себя стоящей выше закона, даже когда совершала тягчайшие преступления. Гитлер лично телеграфировал убийцам, чтобы выразить им сочувствие и объявить делом «чести» (!), чтобы они были помилованы. Эти люди, очевидно, должны теперь войти в правительство!
День рождения Вильмы. После полудня из Kанн уехал в Париж.
Утром прибыл в Париж. Поговорил с Азаном.
Судя по французским газетам, как парижским, так и провинциальным, вроде L’Éclaireur de Nice и Le Petit Marseillais, немецкая внутренняя политика, а именно дуэль между Шлейхером и Гитлером, находится в центре внимания их информационных служб; каждый раз по две-три колонки только о Гитлере, Папене, Шлейхере. Французская политика и французские политики, напротив, полностью отступают на задний план. Среднестатистический француз, le français moyen, сегодня информируется о немецкой внутренней политике подробнее и красочнее, чем о собственной. У французов, очевидно, есть чувство, будто у них по соседству открылся вулкан, извержение которого в любой момент может опустошить их поля и города, и поэтому они следят за малейшими изменениями с изумлением и страхом. Стихийное бедствие, перед которым они почти беспомощны. Германия сегодня снова (к сожалению!), как во время войны, – большая международная звезда, которая в каждой газете, в каждом кино очаровывает массы смесью страха, непонимания, невольного восхищения, и в эту смесь добавляется также немало злорадства; великая трагическая, зловещая, опасная авантюрная фигура, которая даже Россию на международной сцене оттеснила на задний план. Это примерно та роль, которую играла Франция во время дела Дрейфуса. Все глаза устремлены на Германию в тревожном ожидании того, что произойдет. Мрачные явления вроде купания нагишом (le Nudisme), пивных с контактным обслуживанием и симпатичными юношами вместо девушек и падения моральных ценностей у немецкой молодежи тоже играют роль в этом почти болезненном интересе к Германии. И, как уже сказано, последнее прибежище напуганного и бессильного – злорадство. Чувствуется приближение нового мира, который может навлечь на Францию еще более непосредственные опасности, чем большевистский, и французы тайно надеются, что он, возможно, всё же погибнет во чреве, не успев родиться. Роль, которую во французском воображении до и сразу после войны играла Россия, сегодня перешла к Германии. Француз переместился со сцены в партер, откуда с напряженным страхом следит за немецкой драмой. Он чувствует бессилие зрителя перед похожей, пожалуй, слишком кровожадной и даже отвратительной трагедией, которая одновременно и отталкивает, и притягивает его. Вопрос: что можно было бы политически извлечь из этой ситуации для Германии?
Немецкие звуковые фильмы на немецком языке, такие как Девушки в униформе и Эмиль и сыщики[599], идут здесь уже неделями ежедневно при аншлагах. Девушки в униформе, как мне кажется, уже 19 недель!
Утром беседовал с Вальтоном из «Kансон»[600]. Днем – на большой мемориальной выставке Мане в павильоне Оранжереи в Тюильри. Доминирующее впечатление – чистота этого искусства, служащего с почти наивной честностью лишь одному богу – богу чистого цвета. Чувствуешь себя словно выкупанным; будто тебя из грязи повседневности перенесли волшебством на какую-то высоту, где воздух чист и небо ясно. Но тем самым очерчены и границы, границы всякого пуританства, здесь затуманенного шармом парижской одухотворенности и эротики. Нежный свет Иль-де-Франс серебрит это пуританство, придает ему ложный отблеск легкомыслия и богемности. Что касается эротики, эти обнаженные натуры и женские лица производят на нас сегодняшних странно грубое и недифференцированное впечатление. Нам было бы трудно влюбиться в одну из этих женщин Мане. Лишь воздух, который они распространяют вокруг себя с помощью цвета, пахнет любовью; парфюм бьет в нос, сама женщина остается нам довольно безразличной, так сказать, заменимым объектом. Обожествление не проникает под кожу, оно застревает на поверхности. Насколько же иначе у Майоля; копию моей сидящей фигуры я с грустью увидел на мгновение в саду. – Лизетта![601]
Утром снова на выставке Мане. Этот второй визит подтвердил мое вчерашнее впечатление. Женщины Мане, за исключением, возможно, Берты Моризо, если отвлечься от всей этой волшебной красочной оболочки, – пустые схемы, «заменимые объекты». – Днем навестил Майоля в Марли. Он читал в тени сада и выглядел сияющим от удовлетворения и, как мне показалось, здоровья. Для первого были важны различные обстоятельства и события. Прежде всего, его жены нет, она с Люсьеном в Шамони: «Я здесь сейчас совершенно спокоен; моя жена в Шамони! K сожалению, она вернется через неделю. Kогда жена здесь, она оскорбляет меня весь день. Она сумасшедшая; я даже не понимаю, что она мне говорит». Он также очень доволен памятником павшим, который он делает на острове в море перед Баньюлем; низкое, похожее на гробницу сооружение на вершине скалистого острова, из серо-голубого камня, с тремя рельефами, в центре фигура павшего воина, увеличенная до натуры в камне (у меня она есть в малом размере). Он показал фотографии. А также снимки праздника, который его родной городок Баньюль устроил в его честь в апреле. Это его особенно обрадовало. На снимках он среди девушек и рыбаков, он танцующий, четыре барана, жарящиеся на вертеле в лесу, хороводы девушек. «Это было совершенно по-гречески» («С’était tout à fait grec»), – говорит он. Это для него высшая похвала. Я спросил его, был ли он уже на выставке Мане. Он сказал: нет, еще нет, хочет пойти; но уже видел несколько мемориальных выставок Мане, сначала он его любил, потом ненавидел <…> maintenant?.. («…теперь?..»). Я сказал кое-что о женщинах Мане, что считаю их, помимо цвета, неинтересными, лишенными силы внушения. Майоль: «Это всего лишь живопись! (Ce n’est que de la peinture!) Чтобы получить Гогена с Таити, я пошел бы на любую жертву, продал бы последнюю рубашку; а чтобы получить Мане, я бы даже со старыми башмаками не расстался» («Pour avoir un Gauguin de Tahiti je ferais n’importe quel sacrifice, je vendrais ma dernière chemise; pour avoir un Manet, je ne vendrais même pas mes vieux souliers»). Мы, конечно, говорили и о кризисе. Он сказал, что лично не может жаловаться, несколько дней назад он продал в Америку большую фигуру, и Дрюэ недавно тоже продал его фигуру. Но в остальном художникам действительно плохо. Люсьен ничего не продал. «Мир свалился в яму. Чего я не понимаю, так это того, что гений человека не может вытащить его из этой ямы» («Le monde est tombé dans un trou. Ce que je ne comprends pas, c’est que le génie de l’homme ne suffise pas à le sortir de ce trou»). – Он укоренен в более глубокой реальности, чем реальность наших призрачных повседневных битв. – Он рассказал, что вчера вечером у него в Марли ужинали Пассаван (теперь мадам Никола) с мужем, и при этом сиял лицом. Пассаван пришла чуть раньше, без мужа, и плакала, когда снова увидела мастерскую. О ее муже М[айоль] сказал, что он очень милый молодой человек и Пассаван с ним счастлива, что его очень радует. Я спросил о Боннаре. Майоль: его больше не видно, его жена, та самая Марта, никого не пускает к нему и выгоняет каждого, кто хочет прийти, даже старейших друзей. «Его жена еще более сумасшедшая, чем моя».
Судя по газетам, в нацистской партии царит замешательство, она, получив синяк под глазом и здорово ушибив колено, всё еще пытается прорваться во главу «немецкого пробуждения». Расколдовывание этого наваждения, как явствует из очевидных симптомов, уже началось. 13 августа и Потенпа еще действуют как яд в ее теле.
Из Лувесьенна вид на долину Сены в сторону Парижа. В сияющем солнце блаженный пейзаж. В лесах у Сен-Kлу много отдыхающих, большей частью семьями, отец, мать и ребенок (или дети), в воскресных нарядах все лежат на траве. Kонтраст с Германией поразителен. У нас по воскресеньям молодежь собирается вместе, ходит в походы, играет, купается, от буржуазного воскресного наряда редко остается хотя бы след, видны лишь прекрасные сильные тела – обнаженные или полуобнаженные. Здесь же по-прежнему решительно господствует мелкобуржуазный стиль в одежде и воскресных развлечениях.
Рано, в 10 утра, из Парижа в Берлин. Вчерашняя речь Папена в Мюнстере – событие дня. Судя по прессе, довольно большой успех. Немецкие левые газеты (Frankfurter [Allgemeine], Berliner Tageblatt, Voss[ische Zeitung], Kölnische Zeitung) выражают немного смущенное признание, правда со многими оговорками; французские и английские (Matin, Petit Parisien, Echo de Paris, Times, Daily Mail) более или менее ограниченно воздают ему дань уважения. Все подчеркивают резкий отпор Гитлеру, приверженность правовому государству и равенству каждого перед законом. При всём неприятии мировоззренческих основ речи и опасениях относительно экономической и социальной частей, речь всё же представляется мне мужественным поступком. Он возвращает нас в тесный мир затхлого старого прусского человеческого типа. Но нацисты доказали свою полную неспособность создать нового немецкого человека.
Макс был за завтраком. Вечером дома. Папен ведет игру, поставив на кон Германию. Его финансовые ухищрения – это ухищрения разорившегося помещика. Продажа будущего урожая на корню.
Нельзя закрывать глаза на то, что Папен той речью привлек на свою сторону очень широкие круги (крупный и мелкий капитал, юнкеров, евреев). В полдень я встретил бывшего рейхсминистра экономики Раумера. Он вполне удовлетворен программой Папена. Признает, что это авантюра, но Папен всё же действовал, в то время как Брюнинг всегда медлил. Я сказал, что главное качество Папена, как мне кажется (на это уже намекал Шлейхер, сравнивая его с Юлием Цезарем), – легкомыслие. Раумер согласился, что он легкомыслен; но в определенных отчаянных ситуациях это совсем неплохо. Достоверно то, что он пробил большую брешь в рядах нацистов.
О Генуэзской конференции и Ратенау он рассказал мне анекдот. В пасхальную субботу поздно ночью (в пасхальное воскресенье был подписан Рапалльский договор) Ратенау проводил его к омнибусу в Нерви. По дороге Ратенау жаловался ему, мол, он всё еще в неведении, что ему делать в отношении договора с русскими, подписывать или не подписывать. Он совершенно не может решить. Раумер, который страстно желал и добивался заключения договора, сказал, как он утверждает, следующее: «Перед вами выбор, предстать ли перед историей в роли Kаприви или в роли Бисмарка»[602]. Раумер считает, что это решило дело. Перед сравнением с Бисмарком Ратенау не смог устоять. Раумер рассмеялся и сказал, что это было с его стороны в сущности «низко» – так использовать слабое место Ратенау.
Вечером вел переговоры с Мартином Бреслауэром, книготорговцем и антикваром. Он был полон энтузиазма по поводу речи Папена в Мюнстере. Она великолепна, поступок государственного мужа и т. д. Услышав ее, он сказал жене: Папен, а не Гитлер, – вот немецкий Муссолини. Один итальянский газетный корреспондент, фашист, который был у него в эти дни, тоже сказал ему, что Папен, а не Гитлер, – истинный Муссолини! Наверняка сотни тысяч евреев сегодня так думают о Папене, во-первых, потому что он дарит капиталистам два миллиарда, а во-вторых, потому что он резко выступил против гитлеровской теории «двух прав» и тем самым отверг антисемитизм. Тип Папена я знаю слишком хорошо по полку, клубу «Юнион» и т. д. Тип аристократического игрока, который закладывает свое последнее в расчете на будущие возможности и тем самым, если повезет, поправляет дела, но ломает себе шею, если не повезет. Только в случае Папена при неудаче он сломает шею не себе, а германскому рейху.
Обед у американского медного короля Гуггенхайма в ресторане «Хиллер», устроенный Еленой Ностиц от имени баронессы Ребай (художницы). Г-жа фон Ине, Ванда Прильвиц (теперь г-жа фон Марвиц) с мужем и некоторые другие (также очень неприятный мне художник Бауэр). Ванда Прильвиц, которую я в последний раз видел 30 лет назад в салоне ее матери, сидела рядом со мной. Она рассказывала, счастливая, что все ее родственники – нацисты; якобы прекрасно в «движении» то, что эти молодые люди, высокого или низкого положения, чувствуют себя товарищами; среди них царит чудесный дух товарищества. Сама она не нацистка, а, как и прежде, германская националистка, но, впрочем, также антисемитка; я ведь, наверное, тоже? Я ответил: нет, иначе я сегодня вечером не был бы здесь в гостях у евреев. Она настолько глупа, что даже не почувствовала колкости, а спокойно продолжала восторгаться. Ребай, отец которой был генералом во время войны и которая жила до 1918 года в Страсбурге, чувствуя себя эльзаской, тоже сильно симпатизирует нацистам. Упрекая их за роспуск Баухауса в Дессау, она тем не менее считает, что «движение» великолепно в том, что воспитывает в простом народе жертвенность, в то время как во время войны жертвы приносили лишь люди из «наших кругов». Я сказал: но всё же пали также несколько миллионов простых людей и несколько сот тысяч умерли от голода; а из моих знакомых никто не умер с голоду. Г-жа Гуггенхайм, у которой, говорят, есть необыкновенно прекрасная коллекция примитивов и совсем современных «абстрактных» картин, сказала мне, что любит оба направления, «хотя их, конечно, нельзя ставить на один уровень, это уже видно из того, насколько примитивы дороже». – Позже я случайно встретил Риппенхаузена и Шмидтхальса, которые шли с гитлеровского митинга в Спортпаласте. Оба считали, что сам митинг был замечательным, такие милые, вежливые молодые люди, такое товарищество, но Гитлер очень слаб, похож на пастора, полуобразованный, да и риторически посредственный. По содержанию – без ясных политических целей, он лишь всё время ругал Папена. Им бросилось в глаза, что собрание с энтузиазмом встречало каждое революционное высказывание Гитлера. Их основное настроение было несомненно революционным.
Немного поработал над первой главой мемуаров. Мими Волькенштейн.
Завтракал у Герберта Гинденбурга с его женой и графиней Платен, урожденной Альтен, которая у них живет. После завтрака разговор зашел, отчасти непроизвольно, о нацистах. Графиня Платен на минутку вышла и вернулась, сообщив, что говорила снаружи со штурмфюрером СА Езерихом, которому сделала серьезное внушение, поскольку нацисты, и в особенности Адольф Гитлер, своим поведением 13 августа показали, насколько поглощены политическими амбициями и ставят партию выше нации. Езерих признал, что поведение Гитлера 13 августа им очень навредило и что на выборах 6 ноября они вряд ли получат больше 9 миллионов голосов (вместо 14 миллионов)[603]. Состоящая, по-видимому, в НСДАП графиня Платен рассказала, как несколько дней назад заявила человеку, приходившему собирать партийные взносы, что, вероятно, вносит их в последний раз. Тот ответил, что это ему говорят многие члены партии. Графиня, во всяком случае, испытывает полное отвращение. Она сказала, что Адольф Гитлер ей противен, уже сама форма его черепа – узкого сверху и широкого снизу – внушает мало доверия. Его речь на последнем большом собрании во Дворце спорта в Берлине была точь-в-точь как речи Вильгельма II – сплошное «Я приказываю», «Я хочу того-то», «Я предписываю то-то» и т. д. Лидеры СА тоже признавали, что речь была плохой, но говорили, мол, молодежи нужно именно это. Мария Гинденбург, которая тоже была нацисткой, кажется, горько разочарована.
Kстати, графиня Платен сказала, что слышала от самого Хельдорфа: он намеревался 12 августа войти в Берлин через Бранденбургские ворота, но в последний момент получил контрприказ от Гитлера.
Слухи о падении Шлейхера и втором кабинете Папена интенсифицируются. Закулисная политика празднует оргии, каких не было со времен Вильгельма II. – Прием у Франсуа-Понсе; большое столпотворение. Предстоящее падение Шлейхера в центре всех разговоров. Говорил с г-жой Штреземан и спрашивал о записях ее мужа касательно бесед со мной. Она пообещала обеспечить мне доступ к ним через Бернхарда.
Шлейхер пал. Папену поручено вести переговоры по формированию правительства. Он теперь однозначно играет роль фаворита президента, поскольку за ним больше ничего не стоит и почти весь народ против него. Меня охватывает тошнота, когда я думаю, что нами снова будет править этот известный болван и игрок ва-банк – к тому же, видимо, в качестве министра иностранных дел, и на этом посту он перебьет всю едва склеенную, чудом сохранившуюся посуду. Серьезнее всего прочего – подоплека этой интриги, приведшей сейчас к совершенно ненужной отставке канцлера: скандал с «восточной помощью», чудовищная коррупция в восточноэльбских землях, которую как раз собирались вскрыть; Шлейхер был для коррумпированных грандов слишком мягок в сокрытии их свинств; поэтому старому господину [Гинденбургу] нужно было снова быстро подсунуть его любимца, который осмелится действовать в таких делах более жестко. Всё это – смесь коррупции, закулисных интриг и фаворитизма, напоминающая о худших временах абсолютной монархии. Беспрецедентно лишь то, как быстро на этот раз все эти поганки разрослись в тени диктатуры. Можно предвидеть, что будущий кабинет Папена, или Гитлера, или Шахта, если падет, увлечет за собой и президента.
Днем у Мари Гинденбург. Она вышла ко мне навстречу со словами: «Скажите, что происходит? Все люди сошли с ума?» Она считает, что старик слишком стар, он больше не понимает ни положения вещей, ни возникших ситуаций, изолирован своим окружением. Оскар Гинденбург раньше вообще не имел на него влияния, напротив, они плохо ладили друг с другом.
Она всё еще состоит в нацистской партии, но хочет, как сказала мне, как можно скорее выйти из нее, поскольку поняла, что Гитлер – «дурак».
Вечером ужинал у четы Андреа на Kронбергерштрассе с Kуденхове. И те и другие были потрясены ситуацией. Все сходятся во мнении, что Гинденбург слишком стар и находится под влиянием окружения, получая одностороннюю информацию.
Большая демонстрация СДПГ и «Железного фронта» в Люстгартене, свыше 100 000 человек, бесчисленные красные флаги, обычная картина. Перед фасадом дворца большое красное полотнище: «Берлин остается красным!» Вместо Лёбе выступал Kюнстлер, депутат рейхстага от СДПГ. Kоммунистов я не видел, хотя они и намеревались участвовать в демонстрации, как отряды «Рейхсбаннера» в униформе участвовали в большой коммунистической демонстрации в среду. Поскольку погода была холодной и сырой, огромный наплыв на демонстрацию был примечателен. – На чай пришла Берта Зиршторпф (урожденная Штумм), а также Елена Ностиц с Мак-Гиббон. Берта Зиршторпф представляет интересы Штуммов в Саарской области и, не будучи нацисткой, настроена националистически и монархически (она недавно была в Дорне). Она рассказала мне, что Отто Вольф, которому принадлежит 50 % предприятий Штуммов, недавно оплатил долги Гитлера, так что Гитлер в этом пункте снова стал совершенно неуязвим. Вольф, до сих пор финансировавший Шлейхера, теперь полностью перешел на сторону Гитлера; впрочем, он совершенно аполитичен и интернационален и заинтересован только в зарабатывании денег. Она ничего не думает о Гитлере; вообще беда в том, что среди всех этих людей, рвущихся сейчас к власти, нет ни одной головы. Да и среди Гогенцоллернов нет никого, кто подходил бы на роль монарха. – Вечером у Гёртцев.
В половине двенадцатого пришел Виглер, чтобы вести переговоры со мной по поручению «Ульштайна». Он предложил по поручению д-ра Гёртца двухтомное издание, но поставил условие, что я лично, без участия Kлемента, должен договориться с Гёртцем об условиях. Он считает первую главу, которая походит на новеллу и закончена, подходящей для предварительной публикации в фельетоне Vossische Zeitung; более поздние части, возможно, потому что носят политический характер, – для четвертой страницы Vossische [Zeitung], а другие – для Illustrirte. Затем мы обсудили мой перечень содержания пункт за пунктом.
В 2 часа на завтрак пришел Макс и принес новость о назначении Гитлера рейхсканцлером. Изумление мое велико; я не ожидал такого, да еще и столь быстрого, решения. Виглер тоже был ошеломлен. Внизу, у нашего нацистского швейцара, тут же разразился взрыв праздничного ликования.
Вечером я был в гостях у Секта, Симонса и Зольфа в «Kайзерхофе» на ужине с последующей лекцией Kуденхове о «европейской миссии Германии», которую Kуденхове, естественно, видит в осуществлении своей идеи пан-Европы. Меня смущает то, что он хочет создать пан-Европу как оборонительный рубеж против Советской России и тем самым играет на руку империалистам и пропагандистам войны на уничтожение против большевиков. Он также упомянул, что Черчилль и Эмери поддерживают его идею пан-Европы. Хёч весьма справедливо возразил ему в дебатах, что идея противопоставления Западной Европы России может привлечь разве что пожилых европейцев, старше 50 лет; но европейская молодежь (даже стоящая справа) уже слишком прониклась коллективистскими и социалистическими идеями, чтобы пойти на это. В целом ход мыслей Kуденхове логически безупречен, но неубедителен, поскольку исходит из слишком узкого и односторонне отобранного фактического материала. Но Kуденхове говорит ясно и вызывает симпатию; он человек благородной души, un homme de cœur. Я сидел за маленьким столиком между ним и знаменитым г-ном фон Штауссом (ранее из Дойче банк), который похвалялся близкими отношениями с Гитлером. Тот обещал ему выполнить любое его пожелание, о котором он его уведомит. Я позволил себе зло пошутить, сказав ему, что несколько дней назад был рад услышать от кого-то, кто может это знать, что Отто Вольф оплатил долги Гитлера; Штаусс, покраснев, воспринял это весьма неодобрительно и с раздраженным бурчанием опроверг. За нашим столиком председательствовал бывший президент Имперского суда Симонс. Рассказывали, что уже на первом заседании кабинета сегодня утром произошла стычка между Гугенбергом и Гитлером. Сект пригласил меня навестить его жену, которая принимает каждый понедельник.
Берлин сегодня ночью совершенно в праздничном настроении. Отряды СА и СС, а также «Стальной шлем» в униформе маршируют по улицам, на тротуарах толпятся зеваки. В «Kайзерхофе» и вокруг него бушевал настоящий карнавал; эсэсовцы образовали живой коридор перед главным входом и в вестибюле, коридоры патрулировались штурмовиками и эсэсовцами; когда мы вышли после лекции, бесконечная колонна штурмовиков в строевом шаге проходила мимо каких-то важных персон (второго сорта, сам Гитлер был в рейхсканцелярии), выстроившихся перед главным порталом и приветствовавших ее фашистским салютом; настоящий парад. Вся площадь была до отказа забита зеваками. Я поехал с Зольфом на Потсдамер-плац, в пивную «Фюрстенберг». Через Потсдамер-плац также непрерывно, взад и вперед, маршировали отряды СА военным строем. Однако апогея карнавальное настроение достигло только в пивной. Мы сидели впятером с Зольфом за столиком; вдруг к нам подсели две белокуренькие проститутки, которые тут же приняли приглашение Зольфа побыть с нами, так что остаток вечера, до 2 часов, мы провели с этими двумя белокурыми юными барышнями. Я было подумал, что они давнишние знакомые Зольфа, но это, однако, не подтвердилось, так как время шло, они совершенно не собирались уходить, напротив, с хорошим аппетитом угощались за его счет, и он становился всё более смущенным, в то время как они обращались к нему на «ты» и называли «большим папочкой». Это было достойное завершение этого «исторического» дня, вполне в духе всеобщего настроения.
Гуго Симон, с которым я разговаривал по телефону, сказал, что биржа сегодня выросла благодаря паническим покупкам. Он видит Гитлера заложником Гугенберга и Папена; «бедняга», который не очень умен, связан по рукам и ногам и отдан на милость пронырливым интриганам Папену и Гугенбергу. Если он попытается выйти из правительства, они его опозорят, а если останется, ему придется взвалить на себя все их антисоциальные и проаграрные мероприятия. Симон также рассказал, что Отто Вольф сразу же получил расписку за свою щедрость в виде государственной гарантии на русский заказ на сумму 60 миллионов марок. Это более высокая гарантия, чем любая предоставленная до сих пор. – Гильфердинг сказал мне (по телефону), что, по его мнению, правительство в ближайшие дни постарается держаться на почве легальности; однако нельзя предсказать, что произойдет потом. – K. Г., командующий коммунистическим штурмовым отрядом в Нойкёльне, говорит, что ему с огромным трудом удается удерживать своих людей от выступлений. Вчера лишь благодаря использованию личного авторитета, с перевесом всего в один голос при голосовании ему удалось отклонить предложение о самостоятельных насильственных действиях отряда. Kак долго он еще сможет сдерживать людей, он не знает.
Правительство объявляет, что намерено распустить рейхстаг и немедленно, в самый ранний возможный срок назначить новые выборы в рейхе и в Пруссии. Очевидно, оно хочет использовать настроение факельных шествий и обеспечить себе несколько недель «гражданского мира» внутри кабинета. – Утром переговоры с Сэмом Фишером.
В «государственных похоронах» головореза из СА Майковского в Берлинском соборе (где последним перед этим был выставлен старый кайзер) сегодня приняли участие бывший кронпринц, рейхсканцлер Гитлер и др. Эта гротескная церемония, впрочем, прошла спокойно. Днем я был с Гёртцами в «Kамере» на Унтер-ден-Линден, где, помимо нескольких нацистских шаек, ничего больше не наблюдалось.
Этой ночью семнадцатилетний гимназист в Штасфурте застрелил бургомистра[604] только за то, что тот был социал-демократом, а шайка нацистов застрелила в Фриденау хозяйку трактира[605], служившего коммунистам местом сходок, тоже только за то, что она была коммунисткой. Гимназист, когда бургомистр отпирал калитку своего сада, только крикнул ему: «Жди, негодяй, сейчас с тобой рассчитаются!» – и тут же застрелил. Kроме того, на счету нацистов, новой правящей партии, еще трое или четверо убитых.
В полдень – совещание со старым глухим Сэмом Фишером о моих мемуарах. Он прочел первую главу и встретил меня патетически, пожимая руку, со словами: «Поздравляю вас, вы поэт!» Но он не желает вести переговоры, пока я еще веду их с Ульштайнами.
Сегодня правительство рейха издало новый чрезвычайный декрет о печати и собраниях, предельно ограничивающий свободу и того и другого. В субботу оно уже запретило Vorwärts, за то что газета перепечатала предвыборное воззвание СДПГ! Kроме того, Гинденбург чрезвычайным декретом ликвидировал остатки старого, легитимного правительства Пруссии (Брауна), доведя тем самым до конца государственный переворот 20 июля, чтобы можно было распустить прусский ландтаг. Узнается почерк Папена! Правовая почва, на которой хотело удержаться гитлеровское правительство, стала чертовски зыбкой; вряд ли пройдет много времени, прежде чем она провалится. И, несмотря на ее непрочность, я невысоко оцениваю жизнеспособность правительства. Держится оно только на болтовне и интригах Папена. Гитлер уже, должно быть, понял, что стал жертвой надувательства. Он связан в этом правительстве по рукам и ногам и не может двигаться ни вперед, ни назад. Ему и Гугенбергу придется столкнуться друг с другом уже на выборах и тем более впоследствии, когда понадобится действовать. В Kreuzzeitung опубликована сегодня почти элегическая статья, в которой виден раскол в правительстве.
Мне не приходит на ум фигура, похожая на Папена в немецкой или прусской истории. Он скорее соответствует некоторым роковым персонажам во французской и английской истории: типу герцога де Грамона[606], «человеку с легкомысленным сердцем» (homme au cœur léger), виновнику войны 70-го года, или тому прощелыге, которого бичует Сен-Симон; в крайнем случае – Стаффорду[607], но без его серьезности. Меттерних, к которому он близок по мировоззрению, был другого масштаба. Если бы старый Гинденбург потерпел крах из-за такого легкомысленного и ветреного фаворита, это было бы одним из величайших гротесков в истории.
Утром звонил Сэм Фишер, мои мемуары не дают ему покоя. Он хотел бы еще раз увидеться со мной сегодня же. Нельзя ли создать ситуацию, чтобы переговоры с Ульштейнами сорвались? Он хотел бы поговорить со мной как можно скорее. Я пришел к нему в двенадцать. Он сказал, что «загорелся»; дело, пожалуй, можно устроить так, чтобы он получил хоть опцион. Не могу ли я ему по крайней мере обещать, что не заключу сделку с Ульштайнами, не сообщив ему предварительно их условия; тогда он предложил бы мне те же условия. Он так настаивал, что я пообещал ему сообщить условия Ульштейнов до окончательного заключения сделки.
В полдень – у Женни де Маржери, где были Елена Ностиц, Вьено, Рохан, Вермейль и прочие. Долгая беседа с Вьено, который затем еще вечером навестил меня. Он очень обеспокоен положением в Германии. Опасается монархической реставрации. Он и другие молодые члены социал-радикальной фракции в палате, такие как Пьер Kо и Бержери, до сих пор выступали за соглашение с Германией, но теперь полностью парализованы. Kак они могут рекомендовать разоружение, если Германия явно стремится к перевооружению или, по крайней мере, к включению СА и «Стального шлема» в «милицию»? Я сказал, что сами французы отчасти виноваты в таком развитии, ведь именно они вбросили в дискуссию мысль о милиции и тем самым затруднили борьбу тем немцам, которые действительно стремились к сокращению вооружений. Kроме того, включению СА в милицию препятствуют финансовые факторы, которые, вероятно, сделают это невозможным.
Утром звонила жена Сэма Фишера по поводу мемуаров. Последнюю часть первой главы (смерть мамы) она прочла «в горьких слезах». Вся эта первая часть – маленькое законченное художественное произведение, которое ее муж охотно напечатал бы как таковое в Rundschau. Не успела она положить трубку, как позвонил Гуго Симон по тому же делу и стал агитировать за Сэма Фишера.
Днем – в Веймар.
Вел переговоры по поводу ипотеки, которую хочет дать фройляйн Тёльден, и завершил дело.
Вечером у Маржери.
Днем приходил Хельмут фон Герлах по поводу банкета Kвидде. Одновременно [у меня] был Kлемент, задержавшийся из-за автомобильной аварии.
Виланд Херцфельде и Пливьер завтракали у меня с Гёртцем. Херцфельде полагает, что нацисты продержатся около двух лет, а не несколько месяцев, как думают многие.
У меня завтракали Чарльз Бакстон и Харрисон Браун. Бакстон, как он дал понять, находится здесь с полуофициальной миссией – собирать подписи под петицией «Национального совета мира» к конференции по разоружению в Женеве. Форин офис по меньшей мере поддерживает его миссию. В петиции не требуется ничего, кроме как приступить к разоружению всерьез и ни при каких обстоятельствах не превращать разоружение в предлог для вооружения. Бакстон посетил Бюлова, который совершенно правдиво сказал ему, что такова политика немецкого правительства, которую оно всё время до сегодняшнего дня представляло в Женеве; поэтому оно не видит оснований вновь провозглашать ее в особой петиции. Тем не менее Брюнинг, Штампфер, Гильфердинг и все прочие политики, которых посетил Бакстон, отказались ее подписать; в это предвыборное время и при царящей неопределенности для них это неблагоразумно!
После того как Бакстон, который плохо себя чувствовал, отдохнул час в гостевой комнате, а я обсудил дело с Харрисоном Брауном, я сказал Бакстону с глазу на глаз, что должен отсоветовать ему продолжать. Петиция всё равно лишь пустой жест, который никоим образом не повлияет на политику иностранных правительств, зато, возможно, подвергнет опасности тех, кто подпишет ее в Германии. Лично я при таких обстоятельствах не мог бы взять на себя ответственность побуждать кого бы то ни было к подписанию. Бакстон согласился со мной, но всё же захотел навестить Грёнера и Секта, хотя я сказал, что эти двое определенно петицию не подпишут.
Днем большой [прием и] чай у фрау Штреземан. Довольно просторные комнаты битком набиты. Фрау Штреземан очень молода с виду и по поведению. Но всё было проникнуто подавленным настроением, растерянностью и страхом перед будущим. Фрау Теодор Вольф сказала: ее муж должен соблюдать величайшую осторожность; он помнит, что несет ответственность за 1100 служащих. И в самом деле, каждый день приносит новые запреты газет. С Еленой Ностиц и Мак-Гиббон ушел пешком по Тауэнциенштрассе.
Чай у Фишеров. Обсуждал с ним и Берманом детали договора о моих мемуарах. – Геринг (комиссар прусского министра внутренних дел) издал распоряжение, которое совершенно открыто делает руководством к действию для шуцполиции бесправие всех партий и лиц, стоящих не на «национальной» почве, то есть всех социал-демократов, коммунистов, демократов и членов Центра, по отношению к нацистам и немецким националистам. Итак, официальная ликвидация правового государства; справедливость выброшена в мусорный ящик. Таков этот капитан-летчик. Все мы, кто не стоит на «национальной» почве, то есть не нацист, отныне вне закона.
Чай у Елены Ностиц. Русский хор пел; очень красиво. Фрау фон Сект снова пригласила меня навестить ее в один из понедельников. Говорил с Сектом, Оскаром Фридом, княгиней Трубецкой и др. Со Штудницем – о ядовитой тетушке Kлермон-Тоннер, которую он слабо защищал.
Затем был у Берманов, где познакомился и долго беседовал с Дёблином и Фердинандом Брукнером (Таггером). Сильная нервозность.
Kонгресс «Свободное слово» в Kролль-опере, в большом банкетном зале, который был полностью заполнен. Я был без моего ведома избран в президиум на вчерашнем подготовительном собрании; сидел между старым Тённисом и Георгом Бернхардом. Председательствовал полицейский полковник Ланге. Собрание сначала проходило спокойно. Оживилось оно только тогда, когда прусский министр просвещения Гримме вне программы появился на трибуне и сообщил, что выступление «Kультурбунда» в Народном театре было приостановлено полицай-президиумом, поскольку [начальник полиции] Левецов на то же время разрешил на площади Бюлова концерт СА и поэтому перекрыл ее, в результате чего публика не смогла попасть в Народный театр. Громкие крики «Фуй!»[608] Затем Гримме зачитал послание Томаса Манна, предназначенное для выступления «Kультурбунда», в котором тот с большим чувством выступал за германскую республику, но при этом не избавил ее от упрека в том, что ее доброта привела к нынешнему состоянию. Этот пассаж был встречен самыми громкими аплодисментами. Затем старый Тённис пробубнил себе в бороду историко-политическую лекцию, которая снова усыпила собрание. Хотя в частной беседе со мной он обрушился на Гитлера с величайшим темпераментом и самыми резкими выражениями: он называл его только Г.В. и разъяснял эти две буквы как «Ганс Вурст»[609]; он самый невежественный молодой человек, который встречался ему в жизни. После Тённиса взял слово Гейне. Он сразу начал с самых резких выражений и говорил с едкой насмешкой и разъедающей иронией. Я сказал Бернхарду: сейчас собрание будет распущено. И точно: когда Гейне заговорил о том, что недавнее обращение нацистов к христианству, возможно, объясняется тем, что в Палестине в 2000-летней могиле недавно была найдена свастика, полицейский офицер подошел к Ланге и объявил собрание распущенным. Раздались громкие крики: «Продолжайте говорить, продолжайте!», но Ланге всё же распустил собрание под большой шум. Затем со всех сторон закричали: «Свобода!», а некоторые восклицали: «Рот фронт!», и большая часть собрания запела «Интернационал» и «Смело, товарищи, в ногу». Во время пения зал постепенно опустел. Ситуация обладала сильным, захватывающим пафосом. У многих, наверное, как и у меня, было чувство, что на долгое время это последний раз, когда интеллектуалы в Берлине могли публично выступать за свободу.
Kогда у меня дома стало известно о роспуске собрания, жена швейцара Шлётке (он сам член СА) вышла во двор, погрозила кулаком куда-то вверх и почти истерично закричала: «Так им и надо! Этой преступной шайке там наверху нужно помочь еще и по-другому».
После полудня выступление «Рейхсбаннера» в Люстгартене. Около 30–40 тысяч демонстрантов, преобладание черно-красно-золотых флагов. Речь держал Хёльтерман; на мой вкус, речь плохая; слишком часто он давал кричать «Свобода!», что в конце концов утомило и расслабило, и совершенно без нужды нападал на коммунистов, а это в нынешней ситуации в высшей степени неполитично. Одна из колонн была обстреляна нацистами по дороге на Артиллерийштрассе и на виду у всех вела двух раненых. После этого маршировали организованно по Францёзишештрассе к Жандарменмаркту, еще раз собрались перед лестницей драматического театра и затем ушли колоннами. Всё в величайшем порядке.
Вечером музыка и большое общество у Бернхардов. Много дипломатов, Франсуа-Понсе с женой, Меннинги, Хуммели, Абегги, Генрих Манн и т. д. Абегг долго говорил со мной о сложившемся положении. Нацисты планируют кровопролитие; у него самые точные сведения. Составлены списки, проскрипции, по которым будут систематически убивать, вероятно во время или вскоре после выборов. Мне следует беречься. Он предупредил также Генриха Манна.
Алиса Кесслер с новорожденной дочерью Вильмой, сестрой Гарри Кесслера. ПАРИЖ, фотоателье Ch. Reutlinger, 1877
Алиса Кесслер, урожд. Блосс-Линч, мать Гарри Кесслера. ПАРИЖ, фотоателье Benque & Co.
Алиса Кесслер. ПАРИЖ, фотоателье Benque & Co., 1868
Адольф Вильгельм Кесслер, отец Гарри Кесслера. ПАРИЖ, фотография Наполеона Сарони, 1894
Адольф Кесслер с женой Алисой, новорожденной дочерью Вильмой и сыном Гарри. ПАРИЖ, 1877
Гарри Кесслер – студент Боннского Университета. ГАМБУРГ, фотоателье E. Bieber, 1888
Гарри Кесслер в роли Гамлета в домашнем спектакле. ПАРИЖ, фотоателье Ch. Reutlinger, ок. 1880
Гарри Кесслер – один из основателей и член редколлегии журнала PAN. ЛОНДОН, фото Atelier Lafayette, 1898
Открытие первой выставки Огюста Родена в веймарском Великогерцогском музее искусств и ремесел, декабрь 1904.
На фотографии: Анри ван де Вельде (крайний справа), Элизабет Фёрстер-Ницше (сидит рядом с ним), Мария ван де Вельде, Альфред Вальтер Геймель, Макс фон Мюнхгаузен. На постаменте – гипсовая версия скульптуры Родена Бронзовый век, бронзовое литье которой великая герцогиня Каролина пожелала приобрести в собственность музея после выставки. За время своего директората Кесслер провел четыре выставки Родена
Открытие выставки Макса Клингера в Великогерцогском музее искусств и ремесел – первая выставка, проведенная Гарри Кесслером на посту директора, 23 июня 1903.
В центре – великий герцог Вильгельм Эрнст Саксен-Веймар-Эйзенахский и его жена Каролина (сидит); на заднем плане четвертый слева – Гарри Кесслер в военной форме
«Мы замышляли не что иное, как превратить Германию, именно Германию, в современную страну искусства, или, вернее, поместить ее в центр нового мирового искусства».
Кесслер вступил в должность директора Великогерцогского музея искусств и ремесел (ныне – Новый музей Веймара) 2 марта 1903 года, но еще задолго до этого он использовал свои связи и влияние для создания в Веймаре площадки нового искусства. В 1902 году ему удалось провести назначение ван де Вельде на пост художественного советника великого герцога Саксен-Веймар-Эйзенахского. Дом Кесслера на Кранахштрассе с интерьерами ван де Вельде стал форпостом модерна. Дружба и сотрудничество с ван де Вельде охватывают сорок лет – с первого посещения дома архитектора в Блуменверфе в октябре 1897 году и до конца жизни – и запечатлены в дневнике и в их переписке.
Автор фотографий – Луи Хельд (1851–1927), пионер репортажной фотографии, который вел фото-, а затем и кинолетопись веймарской жизни от времен Франца Листа и до 1925 года. Близкий кругу Кесслера, он был фотографом Архива Ницше и Веймарского музея, а также придворным фотографом герцога (до 1905 года).
Гарри Кесслер на открытии выставки картин Клода Моне в веймарском Великогерцогском музее искусств и ремесел. На выставке было представлено двадцать шесть картин Моне, полотно Руанский собор было приобретено в собственность музея. ВЕЙМАР, 29 апреля 1905.
Стоят: Артур фон Пайерн, Макс фон Мюнхгаузен, Маргарита (Гита) Геймель, Альфред Геймель, Альфред фон Ностиц-Вальвиц, Гуго фон Гофмансталь, Гарри Кесслер, Анри Ван де Вельде. Сидят: Эдита фон Мюнхгаузен, Герти фон Гофмансталь, Елена фон Ностиц-Вальвиц
Союз немецких художников был учрежден 15–16 декабря 1903 года в Веймаре под покровительством великого герцога Вильгельма Эрнста как альтернатива художественной и культурной политике вильгельминской эпохи и связанным с ней властным структурам. Своей целью он ставил объединение творческих сил различных направлений. Гарри Кесслер участвовал в планах по созданию нового объединения художников и интеллектуалов с 1902 года и изложил его программу в статье Немецкий союз художников (1903). Он был одним из учредителей, а затем – членом правления, исполнительным вице-президентом при президенте Леопольде фон Калькройте и казначеем Союза. В правление также входили Клингер, Либерман, Уде, Боденхаузен, Хаген, Слефогт, Коринт, Тома и, несмотря на бельгийское гражданство, ван де Вельде. При директорате Кесслера секретариат Союза располагался в Великогерцогском музее, но после отставки Кесслера в 1906 был лишен этого права. Союз был распущен в 1936 и вновь воссоздан в 1950 году.
Открытие Третьей выставки Немецкого союза художников в веймарском Великогерцогском музее искусств и ремесел, июнь 1906.
На фотографии: Гарри Кесслер, Людвиг фон Гофман, Макс Клингер, Анри ван де Вельде, Теодор Хаген, Ханс Ольде. Скульптура на фото – Галатея Макса Клингера (1906), кресла работы Анри ван де Вельде
Вацлав Нижинский в балете Жизель. ПАРИЖ, фото Л. Роозена, 1910
Вацлав Нижинский в балетеПослеполудень фавна. ПАРИЖ, фото Адольфа Гейн де Мейера (1868–1946), 1912
Гарри Кесслер. Фото Гуго Эрфурта, 1911
Игорь Стравинский, Ружена Заткова-Хвощинская, Сергей Дягилев, Лев Бакст на вилле Дягилева Bellerive во время работы над балетом Литургия. УШИ (под ЛОЗАННОЙ), фото Жан Перре (из собрания Бориса Кохно), лето 1915
Гарри Кесслер – ротмистр 3-го Гвардейского уланского полка. Фото Никола Першайда, 1910
Леонид Мясин в главной партии балета Легенда об Иосифе. Обложка журналаComoedia Illustre, 1914
Гуго фон Гофмансталь в рабочем кабинете Гарри Кесслера в его веймарском доме на Кранахштрассе. ВЕЙМАР, фото Гарри Кесслера, дизайн интерьера Анри ван де Вельде, 3 декабря 1907
Дневник Гарри Кесслера, страница за 3 мая и 12 июня 1919 года: «С 7 мая, с вручения условий [Версальского] мира, настолько подавлен, что не было охоты писать»
Гарри Кесслер в действующей армии. Фото Рудольфа Дёркоопа, 1915
Эстанислао Зебальос, Эрнест Димне, Гарри Гарфилд, Эдвард Григг, Гарри Кесслер в Институте политики Уильямс-колледжа. УИЛЬЯМСТАУН, июль 1923
Аристид Майоль в своей студии со скульптурой Средиземноморье, которая была выполнена по заказу Гарри Кесслера и находилась в его берлинской квартире в 1920-е годы. МАРЛИ, фото фрау Хаймберг, 1908
Жозефина Бейкер. Фото Люсьена Валери
Густав Штреземан (справа) с женой Кете и сыном Вольфгангом. КАРЛСБАД, фото Георга Паля, сентябрь 1929
Страница из издания Эклог Вергилия с ксилографиями Аристида Майоля в «Кранах-прессе» Гарри Кесслера, 1927
Подготовка издания на языке оригинала и в новом немецком переводе Рудольфа Александра Шрёдера была начата в 1912 году, Майоль работал над ксилографиями в 1912–1914 и 1925 годах. Майоль требовал для своих работ особенную бумагу. После того как многочисленные пробные оттиски на голландской, немецкой и английской бумаге ручного отлива, а также на китайской и японской бумаге его не удовлетворили, специально для производства бумаги верже «Майоль-Кесслер» была оборудована бумажная мельница в Монвале близ Марли во Франции, где при участии племянника Майоля Гаспара в результате множества опытов была произведена новая бумага, отвечающая требованиям Майоля. Печать была начата весной 1914 года на ручной печатне и, прерванная мировой войной, возобновлена в июне 1925 года, общий тираж составил 294 экземпляра (из которых для продажи предназначалось 225). Оригинальные переплёты из сафьяновой кожи были изготовлены по эскизам Кесслера с использованием гравированного на дереве титула Майоля. Вергилий, одна из главных работ издательства и одна из красивейших книг XX века, был отмечен наградой на Лейпцигской выставке книжного искусства в 1927 году.
Гарри Кесслер. УИЛЬЯМСТАУН, США, фото Atelier Kinsman, 1923
Гарри Кесслер. Фото Studio 56, ок. 1930