Завтракал у Генриха Симона и днем обсуждал с ним мои мемуары. Я сказал ему, что мне потребуется примерно год, чтобы их написать, и в течение этого времени мне понадобится материальная поддержка, которая была бы зачтена в счет гонорара. Он в принципе согласился и сказал, что должен обдумать финансовые возможности и поэтому напишет мне потом. Он откровенно говорил о несомненно небезызвестных мне «легендах», касающихся моего происхождения; я повсюду слыву за Гогенцоллерна, сына Вильгельма I; правые круги так плохо приняли мое выступление за республику, потому что я «дядя» Вильгельма II. Я: дело очень легко пригвоздить как вздор, ведь оно таковое и есть, поскольку моя бедная мать познакомилась со старым императором уже после моего рождения. Да, сказал он, но она же всё-таки была последней любовью старого господина. Я: возможно, но так, как Марианна была последней любовью старого Гёте. Во всяком случае, сказал он, я происхожу из этой старой консервативной среды, и будет интересно пережить превращение, которое привело меня на моем жизненном пути из этого строго монархического круга к фронде против Вильгельма II, а затем к республике. Я: движущим мотивом была, вероятно, осознанная, прямо-таки извращенная безвкусица Вильгельма II, безвкусица в выборе друзей и советников, в искусстве, литературе, образе жизни, политике, безвкусица в каждом высказывании. Симон согласился, Вильгельм II этой безвкусицей взрастил все дурные инстинкты немецкого народа, тогда как следовало бы, наоборот, придать этому культурно столь высоко стоящему народу и ясно очерченный профиль, твердую, для всех узнаваемую линию. Я: да, Вильгельм был прямо-таки человеком без линии (кроме линии дурного вкуса), полной противоположностью немецкому дворянину и английскому джентльмену, которые имеют скорее слишком много линии. Иначе говоря, он был коронованным варваром, который принес всему немецкому народу репутацию варварства. – Во всяком случае, мне стало ясно одно из сегодняшнего разговора с Симоном: первая глава мемуаров должна называться «Моя мать» и раз и навсегда положить конец глупой болтовне о моем происхождении. Мемуары тем самым в известной мере становятся долгом благоговейной памяти.
Поехал в Берлин. Вечером с Максом обедал в «Фюрстенхофе».
С Максом и Уши Линднер на фильме Эмиль и сыщики.
K. Г. рассказывает, что в Нойкёльне теперь KПГ и «Рейхсбаннер» вместе выступают против нацистов. Только руководители еще разобщены, а рабочие, будь то KПГ или СДПГ, держатся вместе. – Вечером в 9 часов речь Брюнинга по радио о новом чрезвычайном указе, речь против Гитлера. Спокойный, немного профессорский звонкий тембр голоса, поразительно свободный от диалекта, как бы стерилизованный; в полемике против нацистов звучащий темпераментнее – очевидно, намеренно темпераментнее.
Завтракал у Эдуарда Хейдта в «Эспланаде». Он вскоре от делового разговора, который был, собственно, целью завтрака, перешел на Франсуа-Понсе: знаю ли я его и что это за человек. Его это сейчас интересует, потому что Понсе, очевидно, хочет установить связь с нацистами, а его, Хейдта, из-за его отношений с банком Тиссена и с Гогенцоллернами, кажется, желают использовать как своего рода мост. Он, правда, сам не нацист, скорее придерживается либеральных взглядов, и уж конечно, не антисемит, для этого у него слишком много еврейских друзей. Однако он видит теперь альтернативой участию нацистов в правительстве лишь диктатуру рейхсвера, и тогда нацисты ему милее, поскольку они знают, что не могут править без экспертов (например, Шахта, который вполне их человек), в то время как генералы есть генералы и, хотя они так же беспомощны, как нацисты, будут думать, что лучше всех всё знают. Нацисты вовсе не так плохи, как кажутся по программам и заявлениям; получая столько денег от крупной промышленности и крупных банков, как от христиан, так и от евреев, они не будут пытаться реализовать большевистские планы. Не будут они неразумны и во внешней политике. Муссолини бегает за ними и делает им всякие предложения; но они ищут контакта и с Францией, и крупная промышленность поощряет это направление. Теперь, быть может, ему, Хейдту, суждено сыграть роль посредника между нацистами и Франсуа-Понсе; Гитлер завтра приедет в Берлин, и Хейдт будет говорить с ним; также он в ближайшие дни будет у Роланда де Маржери и через него попытается познакомиться с послом. Представители крупной промышленности осознают, что необходимо взаимопонимание с французской промышленностью; взять хоть Арнольда Рехберга. Я сказал, что Франсуа-Понсе сразу после войны уже обсуждал со мной такие планы. Насколько я помню, мысль Понсе, правда не высказанная ясно, состояла в том, что немецкая тяжелая промышленность могла бы найти во французской военной мощи опору против своих рабочих, чтобы иметь возможность понизить их жизненный стандарт и удешевить производство. Впрочем, французская крупная промышленность, которая уже традиционно мыслит менее социально, чем немецкая, была бы заинтересована в том, чтобы максимально свернуть немецкое социальное страхование, действующее во Франции как дурной пример, и заключить с немецкой промышленностью сбытовые картели, основанные на взаимно низких ценах и заработной плате. Вероятно, Франсуа-Понсе и сегодня преследует эти или подобные цели. Они мне в корне неприятны, поскольку я никогда не мог бы приложить руку к чему-либо, что еще сильнее понизит жизненный уровень широких масс в Германии. Хейдт попросил меня о строжайшей секретности. Очевидно, желание этого немецко-французского зондирования исходит от нацистов, по всей вероятности лично от Гитлера; в то время как французская сторона (Роланд де Маржери, Понсе) до сих пор лишь не сказала нет.
Потом вместе с Хейдтом подошли к столу г-жи фон Паннвиц, подруги дома Дорн, которая живет в Голландии и которая снова приглашала меня навестить ее там. – На мой вопрос, кого же нацисты видят министром иностранных дел, Хейдт, к моему удивлению, ответил: почему бы не Брюнинга? Я сказал: Брюнинг не может с сегодня на завтра вести совсем другую внешнюю политику. Хейдт: Брюнинг сначала вел проавстрийскую, а потом антиавстрийскую политику; за большую глупость проекта таможенного союза он ответствен в той же мере, как Kурциус или Бюлов, даже если потом и дал Kурциусу упасть. – Хейдт рассказал, между прочим, что Аденауэр в 1919 году через доверенное лицо предлагал ему пост посла Рейнской республики в Гааге.
Завтракал у Гуго Симона с Хейдтом. Госпожа Симон говорит, что для нее речь Брюнинга по радио была спасением. Никто не знает, как сильно она (и другие дамы того же положения) пострадали из-за угроз нацистов до прямо-таки физических приступов страха.
У меня к чаю был Эрих Приттвиц. Он, по-видимому, знаком с несколькими людьми из круга самых приближенных к Гитлеру лиц. Одной из них, некоей женщине, Г[итлер] сказал: если ему удастся прийти к власти, он столкнется с проблемой, которая пока что кажется неразрешимой; у него, мол, нет ни единого соратника! Милое признание для претендента на трон.
Завтракал с Хейдтом в «Эспланаде». Я привел ему высказывание Гитлера, о котором рассказал Приттвиц. Хейдт сказал: конечно, это известно. Гитлер сказал одному рейнскому крупному промышленнику и одному еврейскому (!) банкиру (а те передали его слова), что они должны подобрать ему подходящих сотрудников, когда он придет к власти. Потом появилась фрау Штернхайм (Теа). Она была вне себя от происходящего – от угрозы нацистского господства, от вторжения нового чрезвычайного декрета в частную жизнь и т. д. «Ужасно, не правда ли?» Хейдт сказал ей (довольно бестактно), что ей следовало бы сменить фамилию и называться «фрау Бауэр», тогда бояться было бы нечего. Она с негодованием отказалась: для этого она слишком патриотична. Но чего нам теперь следует опасаться, так это господства самого низшего слоя среднего класса, стоячего воротничка пролетариата, прусского унтер-офицера: это будет куда страшнее, чем господство пролетариата. Хейдт согласился, и, разумеется, я тоже.
Этот разбухший от зависти и яда, заряженный комплексами неполноценности, высокомерно-злобный полупролетариат, который собирается прийти к власти вместе с Гитлером методами террора, начав, несомненно, с кровавых бань, установит самую невыносимую, завистливую, мелочную классовую диктатуру тупейшей, бесплоднейшей части населения. Сам Гитлер, может быть, этого не планирует, но он не сможет удержать своих людей. Хейдт описывает его как «уютного» человека. Это тип мелкого чиновника, который отнюдь не производит значительного впечатления при разговоре. Покойный кайзер, в каком бы обществе ни появлялся – даже если бы никто не знал, кто он, – производил значительное впечатление; Гитлера же никто бы не заметил.