Вечером прибыл в Вену; слишком поздно для премьеры Елены Египетской[576]. Письмо от г-жи Дойч и телеграмма от Kлемма, что Дойч через адвоката протестует против выхода моей биографии Ратенау.
Вечером обедал у Гофмансталя в Родауне. Раймунд Гофмансталь.
Утром с Максом в Шёнбрунне. Письмо от Kлемма, который очень серьезно относится к возражению семьи Дойч и больше не гарантирует выход моей книги! – Вечером Гофманстали обедали у меня в «Бристоле». Потом с ними и с Гёртцем [отправились] на Шубертовский праздничный концерт на Йозефплац. Помпезные барочные дворцы кругом ярко освещались изнутри, так что через открытые окна можно было заглянуть в праздничные залы, сама площадь темная; над ней высилось совершенно ясное итальянское ночное небо. На площади двигалась не очень большая толпа под музыку. Всё производило почти чисто итальянское впечатление; и всё же я не знаю ни одного города в Италии, который мог бы предложить такой помпезный имперский барочный антураж. Также Гофмансталь сказал, что он никогда еще здесь в Вене такого не испытывал.
Завтракал у Гофмансталей в Родауне с Рихардом Штраусом, его сыном и невесткой. Разговор не очень заладился, так как каждый хотел что-то свое. Штраус высказывал, между прочим, забавные политические взгляды о необходимости диктатуры и т. д., которые никто не принимает всерьез. – Вечером с Максом в опере слушал Египетскую Елену, второе исполнение. Очень разочарован. Скучал. Либретто и музыка одинаково слабые и эпигонские. Рад, что мне не пришлось говорить об этом с Гофмансталем и Штраусом[577].
Гордон Kрэг завтракал у меня. С ним [поехал] к Заю покупать деревянные бруски. – Вечером спектакль балета Дягилева в опере: Соловей и Петрушка Стравинского. Потом ждал Дягилева в коридоре за сценой. Он подошел ко мне с маленьким худым юношей в изношенном до дыр пальто и сказал: «Вы его не узнаете?» Я: «Нет, право, не припоминаю». Дягилев: «Но это же Нижинский!». – Нижинский! – Меня будто громом поразило. Лицо, которое так часто сияло, как лицо Бога, и для тысяч было незабываемым переживанием, сейчас серое, вялое, пустое, лишь мимолетно освещаемое бессмысленной улыбкой, как коротким отблеском угасающего пламени. Ни слова не слетело с его губ. Дягилев держал его под руку. Чтобы сойти с ним по лестнице на три этажа, он попросил меня взять Нижинского под другую руку, потому что тот, кто прежде, казалось, был способен перепрыгивать через дома, теперь неуверенно, боязливо ощупывал путь с одной ступеньки на другую. Я ухватил его, сжал тонкие пальцы, попытался ободрить его дружескими словами; бессмысленно, но бесконечно трогательно он смотрел на меня большими глазами, как больное животное. С трудом, медленно мы спустились на три бесконечных этажа до ждавшей его машины; Нижинский тяжело опирался на нас обоих, пока, не проронив ни слова, не был туда водворен. Совершенно безмолвно он сел между двумя женщинами, которые, видимо, должны были заботиться о нем, и уехал. Узнал ли он Петрушку – свою блистательную роль, – неизвестно. Но Дягилев сказал, что Нижинский, как ребенок, не хотел уходить из театра. На прощание Дягилев поцеловал его в лоб. Я потом еще пошел с Дягилевым в «Kафе де ла Пэ», где мы с Kарсавиной, Мисей Серт, Kрэгом и Альфредом Савуаром сидели до поздней ночи; но я был не в себе, не мог оправиться от этой встречи с Нижинским. – Человек сгорел изнутри… непостижимо! Возможно, еще непостижимее, трагичнее, когда выгорают отношения, страсть между двумя людьми и лишь слабый проблеск мимолетно освещает безнадежный труп.
Днем навестил Мисю Серт. Сначала там [был] Дягилев. Потом наедине с ней [говорили] о политике. Она рассказывает, как герцог Плесский, рядом с которым она обедала у его свояченицы герцогини Вестминстерской в Лондоне, вел себя как истый поляк; говорил о «его» посланнике в Париже и, когда она подумала, что он имеет в виду Хёша, возразил: нет-нет, наш польский посланник! Она вдоволь насмехалась над этой гротескной невоздержанностью. Бертело, должно быть, в восторге от Тайрела; «c’est le premier Ambassadeur d’Angleterre avec lequel on peut causer» («это первый английский посол, с которым можно поболтать»). Она страстно выступает за немецко-французский союз. Считает, что иначе снова будет война, как только умрет поколение, пережившее последнюю. – Думал о моем Наполеоне III[578]. Наполеон III, бальзаковский персонаж, наследует своему дяде, но через призму Бальзака. Де Марсе[579] в роли императора. «Буржуа» на троне, больше, чем Луи-Филипп. Его романтизм, его национализм, его гуманитарные угрызения совести и успокоения совести. Домье. Наполеон III как тип «буржуа», тип того, против чего восстает XX век. Неясный в хорошем, как и в дурном. Затхлый; совсем поверхностный, без глубины, вялый, но торопливый. Enrichissez-vous («обогащайтесь»). Луи-Филипп еще не был империалистом. Приложить к Наполеону III мерку XX века, Ленин как контраст, Наполеон III – пред-Муссолини.
Парижская опера в своей безыдейной перегруженности, безвкусице, культурной претенциозности – выражение его духа. Всё хватать для себя, ничего не понимать, ничем не наслаждаться, всё допускать. Мертвейшее прошлое, мутнейшее настоящее, но также и энергичное будущее смешиваются в этом типе, как в его культуре и наследии. Мутный, но небесполезный сплав; при столкновении с первым куском более твердого будущего в Бисмарке он разлетелся, как ни мутен был сплав Бисмарк – Пруссия.
Завтракал у Дягилева с Лифарем и т. д. [Говорили] о моем балете. Д[ягилев], как и прежде, отвергает Вайля. «Il faudra vous trouver un musicien» («нужно будет найти вам композитора»). Вайль пишет музыку под Доницетти, только замаскированную необходимым количеством фальшивых нот, которые всегда появляются в нужный момент. О Берлине Дягилев высказывается с большим восхищением. Kогда он был там в октябре восемь дней, по вечерам никогда не знал, куда идти, столько всего показывали в театрах. Берлин – единственный большой город, который он не смог покорить. Во всех других мировых столицах он праздновал триумфы, но [говорит]: «Перед Берлином я как школьник, который влюблен в великосветскую даму и не может найти слов, чтобы ее завоевать» («devant Berlin, je suis comme un collégien qui est amoureux d’une grande dame et qui ne trouve pas le mot pour la conquérir»). Его берлинские эксперименты каждый раз кончались материальной катастрофой с дефицитом от 100 до 150 000 франков.