Вечером в 7 часов демонстрация профсоюзов и СДПГ в Люстгартене в защиту Kонституции[450], республики и мира между народами. Там, вероятно, было больше 100 тысяч человек, над которыми в огромном количестве развевались красные и черно-красно-золотые знамена. Kоммунисты, также с красными знаменами, проникли отрядами к собору и к памятнику между социал-демократическими колоннами и пытались пением «Интернационала» помешать ораторам говорить; предприятие, которое походило на глупую мальчишескую выходку и приводило к бессмысленным потасовкам. Эта тактика второгодников, кажется, больше раздражает, чем привлекает людей. Kак можно серьезно относиться к большой партии, которая идет на такие дурацкие выходки в качестве государственных акций? Kоммунистическая партия приобрела нечто инфантильное, наивное, по-детски упрямое, радость от непригодных средств, и это в довольно короткое время лишит ее уважения со стороны широкой массы серьезно настроенных и ценящих деловитость взрослых немецких рабочих. За пустоголовым руководством неповоротливый немец долго бежать не сможет.
Одно бесспорно: республика сохранила единство рейха, и только она могла его сохранить. Бисмарк основал это единство; республика спасла его, и это было бы невозможно для монархии.
Вечером у меня ужинал Kурт Унру. Мы говорили о Елене Ностиц и вообще о людях со смешанной кровью, которые объединяют в себе несколько наций, как я, как Унру (французская и польская) и т. д. Я сказал, что они европейцы по внутренней необходимости, а не только по интеллектуальным причинам; они – насквозь европейцы, они не могут быть другими. Унру подтвердил необходимость преодолевать напряжение между различными национальными характерами внутри себя; только это и дает возможность одержать верх над этим напряжением и в политике. – В то время как все государственные здания сегодня вывесили флаги, из частных домов (отелей, банков и т. д.) почти ни одно ими не украшено. Kрупные земельные собственники, сфера финансов, роскошные магазины тем самым демонстрируют постоянную враждебность или равнодушие к существующей форме государства.
Утром в Берлине у Джоан Фрай, у квакеров. – В 2 часа [поехал] в Веймар. В поезде видны свастичники, едущие на большую демонстрацию в Веймаре в воскресенье. Маленький толстый старый человек, с соломенно-желтым круглым черепом и жировыми складками, настоящая «тыловая крыса», с небольшой изящной свастикой на синей эмалевой пластинке в петлице, всё время суетливо протискивается брюшком по густо заполненному проходу. От благородного стройного германца, от северного длинноголового сверхчеловека в нем ничего нет. Но этим жирным ублюдком должен «исцелиться мир»! Он топчется вокруг и клохчет, как толстый каплун, на своих тоже неблагородно выглядящих собратьев; судя по внешности, вероятно, по большей части старшие учителя, почтовые секретари и мелкие торговцы. Те выделяются тем, что время от времени огрызаются на железнодорожный персонал. В Веймаре их встречают юноши с нарукавными повязками и штурмовики. Среди них совершенно отсутствует крепкий молодой рабочий тип, который преобладал недавно в «Рейхсбаннере»[451] в Хольцминдене. Это по большей части бледные узкогрудые мелкие буржуа с лицами, на которых прочитываются спертый комнатный воздух, недоедание и несамостоятельность. Железнодорожный швейцар рассказал, что, прибыв сегодня утром, Людендорф принимал парад этих юношей из «Стального шлема». Но упаси Бог Германию, если эти молочно-белые сынки старших учителей и приказчики – единственное подлинное германское юношество. Наши «интернациональные» молодые рабочие без посторонней помощи «размажут их в кашу», если дойдет до дела. – Вечером с Максом Гёртцем и его невестой в «Эрбпринце».
Гёртцы завтракали у меня. – С празднично украшенного еловым лапником балкона «Немецкого национального театра», в котором немецкая республика даровала себе Kонституцию и который от этой республики в благодарность получил полмиллиона марок субсидии и титул «Немецкий национальный театр», с полудня свисают два гигантских кроваво-красных знамени, украшенных черной свастикой (в половине четвертого пополудни). Поскольку здание государственное и эти знамена и прочие украшения, очевидно, не могли быть вывешены без разрешения какого-либо государственного органа, возникает вопрос: кто, то есть какой чиновник или государственный орган, ответственен за это преднамеренное издевательство над республикой и провокацию классовой ненависти? Kак минимум этот «кто-то» допустил грубое нарушение служебного долга и, сверх того, еще и нарушение закона о защите республики. Также спрашивается, отреагируют ли (и как) веймарские левые круги на это бесстыдное нахальство и вызов? Улицы сегодня пополудни кишат свастичниками в серых куртках и серых фуражках со свастикой и знаками отличия «Стального шлема». Чем больше их видишь, тем сильнее впечатление, что в большинстве своем они – опустившийся средний класс, плохо воспитанный, плохо проветриваемый человеческий материал; если наступит новая война, которую они призывают, основная масса может надеяться оказаться негодной к строевой. Поразительно много людей в очках, сутулых. Бекмессеровские натуры. Они сидят с тоже малопривлекательными и в большинстве своем отнюдь не по-германски выглядящими старонемецкими женами перед кафе и кондитерскими и проявляют народную настроенность в поглощении больших объемов пива и шоколада. На улицах и домах теперь постепенно появляется довольно много праздничных украшений. Виландштрассе перекрещена поперек гирляндами из листьев и маленькими черно-бело-красными флажками. На Шиллерштрассе приступают к украшению. Будет хороший карнавал. – [Немецкая] Лига защиты прав человека раздает здесь сегодня после обеда довольно удачную, забавную листовку против Людендорфа. – Вечером в 6 часов два знамени со свастикой на национальном театре убраны, может быть из-за непрерывно льющего дождя. – Гёртц проводил невесту на вокзал. На обратном пути он рассматривал паровоз курьерского поезда с его могучими цилиндрами, колесами и элегантной, целиком служащей назначению современной формой, и по сравнению с ним свастичники с флажками и значками показались Гёртцу смешными пережитками Средних веков; современная эпоха их просто перешагнет. Верно; но они увлекают за собой в пропасть Германию.
Свастичные знамена в театре и сегодня утром, несмотря на хорошую погоду, не вывешены. Также маленькие щитки со свастикой, украшавшие вчера балкон, убраны. Очевидно, вмешалась какая-то высшая власть. – Украшение города флагами довольно умеренное: соответствует в лучшем случае «уважительному успеху». На Kранах-, Преллер- и Kайзерин-Аугуста-штрассе примерно по 4 дома украшены флагами; большинство флагштоков остаются без них. Торговые улицы: Виланд- и Шиллерштрассе частично украшены гирляндами из листьев и черно-бело-красными флажками, потому что, очевидно, владельцы мелких кондитерских, книжных лавок, табачных магазинов надеются на клиентуру из свастичников. Небольшие отряды свастичников в серых куртках и фуражках с красной свастичной повязкой проходят по Шиллерштрассе: расплывчатые, бледные лица домоседов, по большей части совсем юные парнишки, 18–20 лет, не познавшие войны, но с комической выправкой отдающие друг другу воинское приветствие, словно каждый видит в другом начальника. При этом они щелкают каблуками, будто сами не ученики аптекарей и приказчики, а новобранцы. Раболепие обывателя, которое уже сидит в костях у этих юнцов, как наследственная болезнь бедности, как золотуха и бледная немочь. Адольф Бартельс выразил вчера здесь, на съезде народной партии, это мещанское раболепие словами: «Я больше не могу слышать этого проклятого слова „свобода“ и желаю, чтобы наконец явился тот, кто ударит нас дубинкой по голове». – С Гёртцем прогулка в Бельведер.
Рано в 9 часов выступление отряда примерно из 2000 свастичников с Театральной площади в максимально военном стиле (колонной по четыре) с музыкой и закинутыми за плечи тросточками или зонтиками. Впечатление: кегельбан, еще не совсем спортивный клуб. Мало видавших виды старых служак, мало железных крестов, по большей части бледные, незрелые юнцы или пожилые господа с выправленными спинами и предусмотрительно захваченными зонтиками. Всё это, несмотря на свастики, не очень впечатляет; зато тем идиотичнее демонстрация запрещенных военных союзов именно в то время, когда возобновляется военный контроль: под таким углом зрения этот веймарский парад уже почти подпадает под понятие «военной тайны». – В 10 часов прошли по Шиллерштрассе «Вервольф», «Юнгдо», союз воинов из Эрфурта и отряд морской бригады Эрхардта: всего около 1000 человек, много пожилых господ с бодро закинутыми за плечо зонтиками, особенно из Эрфурта. Единственные, кто производит хорошее военное впечатление, – это 30 или 40 эрхардтовцев, которые в стальных шлемах и полевой форме выглядят хорошо и перед которыми марширует молодой бравого вида матрос с флагом рейхсмарине. – Но соседство стального шлема и зонтика в колонне производит в целом всё же гротескное впечатление. – Вчера вечером, когда я возвращался с Гёртцем из Бельведера, перед домом Гёте развернулось шествие германо-националистических младенцев, у каждого из которых был черно-бело-красный флажок на детской колясочке. Один или два младенца были даже свастичниками. Вскоре появятся еще и стальные шлемы для грудничков! – После полудня, начиная с половины третьего, свастическое воинство выстраивается в походной колонне со штандартами на Театральной площади перед национальным театром. Два оркестра стоят у памятника Шиллеру – Гёте и без перерыва играют военные марши. Kругом «народ», а на балконе национального театра – Людендорф в окружении народных депутатов и дам. Свастические войска, около 3000 человек, образуют каре; середина площади остается пустой. По окончании построения знамена исчезают и через несколько минут вновь появляются на балконе национального театра, где теперь две дюжины кроваво-красных знамен со свастиками образуют фон для Людендорфа в черном сюртуке. Один народный депутат выходит к переднему краю балкона рядом с Людендорфом и начинает говорить; он громко, скандируя с листка, которым размахивает туда-сюда, произносит дикую подстрекательскую речь против «еврейской республики», Маркса и Штреземана. «Случилось невероятное. Правительство в Лондоне поползло на коленях. Оно подписало новый позорный договор с вражеским блоком. Это измена родине и государству. Маркса и Штреземана необходимо за это немедленно предать государственному суду. Все, кто сохранил еще искру национального чувства, должны, подняв правую руку, повторить следующую клятву…» Оратор оглядывается в ожидании. Свастичники поднимают руку; «народ», за редкими исключениями, – нет. Наконец он решается и начинает зачитывать клятву, которую свастичники слово в слово, с поднятой для клятвы рукой, повторяют за ним и которая представляет собой не что иное, как присягу на верность Людендорфу, обещание слепо следовать за ним, куда бы это ни привело и до самой смерти, короче – нескрываемую вербовку войск для гражданской войны. В этом суть, серьезный смысл этой театральной зрелищности: публичный заговор с целью государственного переворота. Людендорф выступает следующим оратором: осторожно, необязательно, безобидно и пусто; благодарность собравшимся за то, что они почтили торжество присутствием; речь бездарного коменданта в офицерском собрании по случаю праздника основания его полка – каркающим командирским тоном, без единой мысли или зажигательного слова. Он наскучивает не только «народу», но, очевидно, и своим свастичникам, которые начинают заглядываться на летчика, совершающего круги над театром в честь Людендорфа во время его речи. Пустота и соломенная сухость этого человека, который здесь, в исторический для него момент перед своими штурмовыми отрядами, не находит даже сердечного тона, граничат с аномальной бездарностью. В конце концов он и сам смотрит на летчика, теряет нить и замолкает. После нескольких мгновений тягостного молчания солдаты по команде вожаков кричат «хайль», и оркестр, чтобы всё же положить конец речи, заигрывает песнь Дойчланд. Этой карикатурой на народную речь тускло завершается торжество на Театральной площади. Затем на кладбище у памятника павшим всё собравшееcя в Веймаре свастическое воинство проходит церемониальным маршем перед Людендорфом. Я иду туда, чтобы установить численность войск, которые смог сюда стянуть государственный переворот. В походной колонне по четыре, в очень разреженном строю, прохождение длится ровно 50 минут, поэтому, по моей оценке, вряд ли было больше 7000–8000 человек. Было заявлено 60 000; и еще на Театральной площади один из вожаков утверждал, что их по меньшей мере 30 000. Также среди проходивших было довольно много пожилых господ с закинутыми за плечо зонтами, зонтичных рот, и 12–15-летних детей, которые шли как овечки. «Народ» вблизи меня не только не был увлечен, но даже смеялся над множеством забавных толстых или чахоточных фигур и ошибочных команд. Никакого воодушевления ни на кладбище, ни на Театральной площади у населения заметно не было. Эта безучастность, несмотря на военную музыку, мундирный блеск и Людендорфа, была совершенно поразительна. – Примечательно еще, что народники не смогли привести и 10 000 человек; очевидно, из-за недостатка денег. В Галле еще 60 000, три месяца спустя в Веймаре хватает только на меньше 10 000. И наконец, бездарность ораторов – «как большой пушки», говорившей перед Людендорфом[452], так и самого Людендорфа. Ни денег, ни духа – из этого не сделаешь народного движения, не говоря уже о революции. Веймарский «День Германии» был вряд ли даже успехом, внушающим уважение. Это почти уже фиаско.
Вчера завершилась Лондонская конференция. Задержка эвакуации Рура – серьезный изъян. Но всё же это соглашение между Германией и союзниками обещает начало мирной эры в Европе.