Генеральная репетиция Иосифа. Понедельник, в 11 утра. Большой успех. Хаймсы сказали мне: величайшее впечатление от театра в их жизни.
Премьера Иосифа под управлением Штрауса. Kолоссальный, почти неслыханный успех. Зал – подлинный «весь Берлин»; рейхсканцлер[418], Симонс, Зеект, множество министров, весь свет, весь цвет общества, искусства, литературы, Альберт Эйнштейн и т. д. и т. п. Овации в конце не прекращались. Нам пришлось выходить на поклоны снова и снова. Дюрьё – выше всяких похвал. Затем был у Феликса Дойча и его жены.
Второй спектакль Иосифа. Успех такой же, как на премьере. И сегодня нам со Штраусом пришлось снова и снова выходить на поклоны. Затем устроили ужин для четы Ностиц у меня у Хиллера.
Обедал у четы Kюльманов, Рихарда и его жены. [Из гостей была] только фрау Фишер (урожденная Мендельсон). Kюльман: о войне. Он считал, что война после ультиматума была неизбежна. И он тоже ничего не смог бы изменить, окажись тогда в Лондоне. Это ему подтвердили в беседе и английские политики. Мехтильда[419] сыграла неблагоприятную роль. Пока он, Kюльман, объяснял Лихновски, что война неизбежна, она лежала в соседней комнате и всё кричала: «Не верьте ему, не верьте ему!» Kривые отчеты Лихновски, которые поддерживали в Берлине надежду, что Англия не вмешается, отчасти объясняются этим влиянием Мехтильды. Kюльман сказал, что ему так и не удалось выяснить, кто же на самом деле вызвал войну; то есть кто дал русским гарантию английской поддержки. До заседания кабинета (2 [августа]?) мнения в самом кабинете были разделены. Но кто-то, должно быть, еще до этого пообещал русским помощь Англии; и именно на основании обещания русские и начали мобилизацию. Это ему теперь подтвердили высокопоставленные русские беженцы. Kюльман предполагает, что Артур Николсон дал это обещание Петербургу частным образом.
Обедал у полковника Родди из английского посольства в Адлоне. Kроме меня, одни англичане из посольства или военной миссии. Родди, как мне сказал Шуберт, считается доверенным лицом Ллойд Джорджа. Сообщил мне, что парижские решения[420] не будут нам переданы для подписания, а лишь продиктованы как одностороннее постановление союзников. Он узнал это от д’Абернона.
С утра ко мне обратился Леман-Руссбюльдт с вопросом, не поеду ли я по поручению одной пацифистской группы вместе с Альбертом Эйнштейном в Амстердам, чтобы там войти в контакт с Международным объединением профсоюзов по поводу парижских решений. В числе заказчиков – Эдуард Бернштейн, Герлах, Вальтер Ратенау, Генрих Штрёбель, Гуго Симон и др. То есть «Союз нового отечества»[421]. Я ответил, что сделаю это лишь в том случае, если согласится и этого пожелает Симонс. Днем у Симонса, который очень охотно одобрил эту идею и для сбора материалов предоставил в мое распоряжение Бюхера, своего заместителя статс-секретаря по экономическим вопросам. Беседовал с Бюхером, который дал мне составленную им записку и пообещал материалы. Kроме того, были совещания с Шубертом, который назначил мне на завтра визит Бринкмана.
Говорил с Георгом Бернхардом, Бринкманом, Ренте Финком, Марциусом.
Совещание с Браном (министерство труда). Статс-секретарь Гайб велел сказать, что его нет. Вечером Ханиель сообщил мне, что министерство труда и рейхсканцелярия создают трудности, поскольку я еще не связался с Объединением немецких профсоюзов. Ханиель рекомендовал мне во что бы то ни стало войти с ними в контакт.
С утра у Эдуарда Бернштейна, который договорился о моей встрече в профсоюзном доме с Сассенбахом. Затем у Сассенбаха; сказал мне, что, хотя, по его убеждению, и без нашего шага Международное объединение профсоюзов будет защищать интересы немецких рабочих, он не имеет возражений против поездки. Он намерен сообщить о нашей беседе и своем мнении председателю Объединения профсоюзов Лейбхарду сегодня вечером, когда тот вернется из Штутгарта. После этого я написал Ханиелю, что сегодня вечером выезжаю с Эйнштейном. – Вечером выехали в Амстердам с Эйнштейном и Леман-Руссбюльдтом. Эйнштейн сказал, что ему нужно сойтись со мной для долгого разговора, чтобы точно разузнать о планах и целях. Я изложил ему, как представляю наше поведение в отношении Фиммена, причем Эйнштейн, по его словам, играл роль «адвоката дьявола». В конце концов он заявил, что всё сказанное мной кажется ему очень убедительным и он действительно считает, что этот путь – правильный.
Рано в Бентхайме пограничный контроль. Эйнштейн, который, как казалось, в первый раз ехал в спальном вагоне, рассматривал всё с чрезвычайным интересом. В поезде я спросил Эйнштейна, можно ли астрономические следствия его теории относительности применить и к атому, который тоже сконструирован в некотором роде астрономически? Эйнштейн отрицал это, мотивируя тем, что здесь всё же размер (малость атома) имеет значение. Я сказал, что тогда размер, мера, величина и малость – это нечто абсолютное и, пожалуй, единственное абсолютное, что останется. Эйнштейн согласился. В самом деле, размер – это последнее абсолютное, за что нельзя выйти; он удивлен, что я именно на это натолкнулся; так как это глубочайшая тайна физики – необъяснимость и абсолютность размера. Так, каждый атом железа точно равен по величине любому другому атому железа, откуда бы он ни происходил во Вселенной; в то время как человеческий дух может представить сколь угодно различные по величине атомы. Однако в природе существуют лишь точно равные по величине атомы железа или водорода. Я шутя сказал, что человек, стало быть, умнее Бога, Бог глуп, и глупость, недостаток человеческого ума – это собственно единственное, что мы можем с определенностью утверждать о Боге. Человек с неисчерпаемо богатой фантазией и умом покоится в Боге, как жемчужина в устрице. Бог так стар, что ему больше не нужен ум. Эйнштейн возразил, что, напротив, чем глубже проникаешь в природу, тем больше испытываешь уважения к Богу. (Что, впрочем, не противоречит моей шутке; зачем же «Богу» нужен ум?)
В Амстердам прибыли в двенадцать. Производит впечатление патрицианского, очень оживленного, среднего по величине города. Весьма стильный и основательный. «Буржуазное», мещанское здесь как бы подразумевается. Так же и в Международном объединении профсоюзов, куда мы явились в три.
Оно размещается в патрицианском милом доме на благородной, тихой жилой улице, примерно в стиле жилища преуспевающего врача или адвоката. Благородный вход, хорошая старинная, несколько темноватая мебель, цветные витражи, персидские ковры. Фиммен, принимавший нас, во время визита получил обратно поразительно прекрасную готическую деревянную фигуру XV века (фламандско-бургундскую), которую он купил несколько дней назад и отдал на реставрацию. В его рабочем кабинете стоит великолепный резной старинный нидерландский шкаф. Он коллекционер, это его «страсть», как он сказал. В остальном – гигант со светлой шевелюрой, который, должно быть, производит большое впечатление на рабочих собраниях как товарищ. Очень уверенный в себе и, по-видимому, умный и осторожный. Я описал ему наше положение. Но он сразу же перебил меня и сказал, что нам лучше начать с другого конца – с того, чего мы желаем. Я ответил: пожелания сводятся к тому, чтобы вывести репарационный вопрос из тесных немецко-французских рамок и снова сделать его частью большой проблемы мирового экономического восстановления или по меньшей мере восстановления Европы с включением России. Только на этой более широкой почве он разрешим. Мы, далее, рассматриваем его как вопрос, который касается не только Франции, Германии и Англии, но и всех народов, также и нейтральных. Поэтому и они должны быть привлечены к его решению. Наконец, это в первую очередь экономический вопрос, а не политический; политика лишь запутывает и мешает его решению к ущербу для обеих сторон. Поэтому экономисты, а не только политики, должны обсуждать его и принимать окончательное решение. При этом организованные рабочие также должны быть решительно привлечены.
Фиммен признал, что теоретически я совершенно прав. Но на практике у Международного объединения профсоюзов не хватает силы, чтобы осуществить сейчас эти требования, особенно ввиду того, как мало осталось времени до 1 марта (Лондонская конференция[422]). Они не успеют даже собрать вместе национальных лидеров (Жуо, Тома и т. д.). И момент для проверки силы рабочего класса очень неблагоприятен, потому что повсюду царит безработица. Работодатели и правительства вовсе не будут бояться всеобщей забастовки. При подъеме конъюнктуры было бы иначе. Наконец, рабочий класс повсюду политически расколот. Я сказал: если они не хотят делать проверку силы, то должны по крайней мере заявить о своем притязании, как католическая церковь делает при каждом удобном случае. Фиммен возразил: церковь – институт тысячелетней давности; а Международное объединение профсоюзов – очень молодая фирма, которой еще не оказывают такого доверия и которая должна сначала доказать свою жизнеспособность. Главное для них пока то, чтобы они не развалились снова. Они должны сначала приобрести уважение, а не потерять его в безрезультатном beau Geste («красивом жесте»). Да, если бы французский рабочий класс был могуществен, дело обстояло бы иначе; но он совершенно бессилен. В Англии, со своей стороны, рабочий класс через Лейбористскую партию находится в тесной связи с правительством, поэтому его трудно выставить против него. Зато Фиммен пообещал, что попытается осуществить следующее: во-первых, заставить Международное бюро труда в Женеве заявить о своем притязании быть выслушанным в Лондоне и, во-вторых, привлечь представителей рабочих к английской и французской делегациям в Лондоне. Также в Ливорно на итальянском профсоюзном конгрессе он постарается добиться чего-то в нашем смысле в форме резолюции. В остальном мы можем быть спокойны, что он и Удегест сделают всё, чтобы помочь нам, немцам, и немецким рабочим. Предпосылкой будет получение им как можно скорее более убедительных материалов о положении в Германии и вероятном эффекте парижских решений. Никаких толстых, основательных исследований, которые никто не читает, а короткие, убедительные цифры. Несмотря на повторные просьбы в Профсоюзном объединении в Берлине, у Розена в Гааге и т. д., они никогда не получают ничего, что могли бы использовать, а всегда лишь ненадежные и несостоятельные пропагандистские цифры или толстые, нечитаемые фолианты. Мы могли бы затем сообщать ему на будущее и регулярно короткие, надежные, убедительные цифры и факты. Они будут потом передавать их товарищам в других странах и иностранной прессе. Образцом такого хорошо используемого, убедительного изложения можно назвать статью Вальтера Ратенау в Berliner Tageblatt о «Рабочих часах». Фиммен затем еще велел подать чай, показал дом, немного покрасовался и пригласил нас поужинать с ним и Удегестом в винном ресторане «Польманн».
В «Польманне» познакомился с Удегестом, который главный упор сделал на совете подписать то, что от нас требуют, а уж потом давать этому свою интерпретацию. Бриан и Ллойд Джордж не хуже знают, что требуемое – невыполнимо; Бриан хочет лишь успокоить общественное мнение и палату. Это тоже необходимо; иначе придет Пуанкаре, и наступит конец Европы. Удегест старше и производит гораздо более политическое впечатление, чем Фиммен, который кажется более современным. Удегест также подчеркивал, что он, в отличие от Фиммена, не верит в действенность экономического давления без политической силы. Политика – ключ и к экономической власти тоже. Удегест, очевидно, принадлежит к несколько более старшему поколению, чем Фиммен. После обеда мы с Удегестом еще зашли в кафе. Также он настоятельно просил о регулярных, коротких, убедительных данных в цифрах. Он постоянно этого требует у Розена и немецкого Профсоюзного объединения, но пока тщетно. Главное для нас – обработка общественного мнения во Франции. А осуществить ее можно лишь с помощью такого материала, который он будет передавать Жуо. Главным результатом нашей поездки мне представляется начало такой разъяснительной работы. – Вечером с Фимменом и Удегестом ужинали в винном ресторане «Польманн». Удегест старше и гораздо больше политик, чем Фиммен. Удегест советует принять парижские условия, а затем «интерпретировать» их.
Утром с Эйнштейном в Рейксмузеуме. Сначала был разочарован Ночным дозором, а затем потрясен, совершенно онемев от волнения. Эта близость сказки, чуда в повседневном – еще только у Достоевского. Потом у меня завтракали Удегест с дочерью, Эйнштейн и Леман. После завтрака с Эйнштейном и Леманом уехали.
Рано утром прибыл в Берлин. Вечером держал речь в Пацифистском студенческом союзе.
Kучинский утром у меня два часа. Он разъяснял мне, опираясь на цифры, что при нынешнем среднем доходе на душу населения в Германии и процентной нагрузке налогами более сильное налогообложение могло бы дать лишь покрытие безусловно необходимых текущих расходов государства и общин, которые сейчас покрываются печатным станком и займами; что совершенно невозможно при столь низком среднем доходе сверх этого нынешнего и будущего налогового бремени вытянуть из немецкого угля достаточно для выполнения парижских требований. Он сомневается в доказательности критики Бюхера, что производство в Германии не может быть достаточно повышено или что продукты могут быть сбыты на мировом рынке без серьезных нарушений. При общем обороте на мировом рынке в 100 миллиардов золотом эти 4 миллиарда дополнительного экспорта из Германии много не значат.
Написал статью Спасительный интернационал (придуманный Герлахом заголовок) для Welt am Montag, в центр которой я ставлю кристаллизовавшийся в разговоре между Kучинским и мной аргумент, что требования Антанты невыполнимы, пока не будут подняты на другую ступень средний доход немца и вся немецкая народная экономика.
Утром принимал корреспондентов. Дель Вайо из Nación в Буэнос-Айресе и из Sol в Мадриде и Френкель из Politiken в Kопенгагене. Репарационный вопрос. – В полдень завтракал у генерала Малькольма с лордом и леди д’Абернон. После завтрака Малькольм провел нас с д’Аберноном в курительную комнату и оставил одних. Я развил перед д’Аберноном мысль, что, по моему мнению, мы заинтересованы в восстановлении Северной Франции почти в той же мере, что и Франция; но что для Англии восстановление покупательной способности Германии и Восточной Европы столь же или еще более важно. И репарационный вопрос разрешим лишь в этой связи. Пока Германия столь несчастна и бедна, она может платить мало или не может платить вообще. Сколько она может платить, зависит целиком от того, как будет поднята ее покупательная способность и экономика в целом. Оба вопроса, возмещения и восстановления немецкой покупательной способности, по моему мнению, неразрывно связаны. Мы можем назвать сумму, которую могли бы платить, вообще какую-либо сумму, лишь когда знаем, как будут (и будут ли) помогать нашей экономике. Это необходимая и неотделимая предпосылка. Д’Абернон сказал, что этот аргумент существенно иной, чем то, что до сих пор слышали с немецкой стороны. Он считает, что это возможная основа для лондонских переговоров. Мы могли бы ведь задать вопрос: что намерены делать для нас, чтобы мы стали платежеспособными? И ответ на вопрос, хотим ли, можем ли мы платить столько-то или столько-то, ставить в зависимость от ответа на предварительный вопрос. Он повторял снова и снова: это первое разумное предложение и вполне приемлемая основа для переговоров. Я сказал, что сделал предложение как частное лицо; но позволит ли он мне сообщить Симонсу о его восприятии этого предложения? Он сказал: да, но very guardedly (очень осторожно). Я должен лишь сообщить, что он рассматривает предложение как возможную основу. Затем я упомянул выходящую вечером в Welt am Montag свою статью (которую, однако, Герлах, к сожалению, сократил в самой важной части и которая теперь лишь намекает на мое предложение) и сказал, что, если какая-либо «реакция» со стороны прессы или ответственного государственного деятеля в Англии последует, это, несомненно, весьма воодушевит наше правительство, чтобы пойти по этому пути. Он сказал, что учтет это и сделал заметку. Весь ход завтрака и поведение Малькольма доказывают, что желанием д’Абернона было обсудить эти жгучие вопросы со мной с глазу на глаз. Я надеюсь, что эта, как мне кажется, очень важная беседа действительно станет поворотным пунктом в до сих пор почти безнадежно выглядящем развитии. – Днем Бенарио (Австрия).
В полдень у Симонса, который вчера вернулся из Южной Германии. Я доложил ему о вчерашней беседе с д’Аберноном. Симонс сказал, что эта взаимосвязь немецких репарационных платежей с помощью союзников для немецкой экономики – не новость; напротив, точка зрения, под которой была созвана Брюссельская конференция[423]. Но Брюссель был саботирован Парижем; и теперь д’Абернон, очевидно, хочет вернуться к Брюсселю. Он, кажется, ведет это с большой энергией, потому что сегодня утром записался к нему, Симонсу, на прием днем, вероятно чтобы повторить ему то, что вчера сказал мне. Симонс, однако, сказал, что нам скорее было бы выгодно не слишком быстро сходиться с англичанами, по крайней мере стоит подождать, пока американцы войдут в комбинацию. Также французы будут ужасно кричать, если мы поставим наши платежи в зависимость от встречных услуг. Но примерно так же он представляет переговоры в Лондоне. Затем он намекнул, что поэтому предпочел бы не выносить дело сейчас на обсуждение в прессе, так как тогда следует ожидать яростной французской кампании против, которая, возможно, снова заставит Ллойд Джорджа переметнуться. Я принял это как намек не публиковать завтра мою статью в Voss[ische Zeitung], о которой я ему сообщил. – Затем я доложил об Амстердаме и попросил разрешения поехать в четверг в Женеву; Симонс горячо одобрил. – Вечером обедал у леди Аделаиды Ливингстон с лордом и леди Kилмарнок, Малькольмами, двумя леди Бозанке и т. д. Долгий, немного колкий разговор после ужина с Kилмарноком. Он скрытен, но с внезапными выпадами. Так, он, очевидно намекая на мою вчерашнюю статью в Welt am Montag, сказал: профсоюзы потеряли влияние в Англии; они слишком часто угрожали direct action (прямым действием), в последний раз в ирландском вопросе, не будучи в состоянии его провести. People are beginning no more to be afraid of them (люди перестают их бояться). Он признал, что возмещение – экономическая проблема, от которой следует держать в стороне psychology and politics («психологию и политику»); но добавил, что при нынешнем настроении в Англии это будет очень трудно выдержать, так как еще господствует столь ледяная сдержанность по отношению к Германии в широких массах. Они в конечном счете всё же вступятся за Францию. Он ссылался при этом на возражения Ратенау в Англии.