Kогда я после полудня был с Жаком в Монтрё в книжной лавке Файста, туда вошла пожилая немецкая дама и взволнованно рассказала, что в Берлине вспыхнула контрреволюция; Гинденбург, мол, станет президентом. Депеша выставлена в Messager de Montreau. [Бегу] туда; и действительно, на витрине лежит отпечатанная на машинке депеша Вольфа[411], извещающая о государственном перевороте, и рядом с ней вторая, с прокламацией нового правительства, во главе которого в качестве «канцлера» поставил себя Kапп, основатель «Отечественной партии» и анонимный сочинитель брошюр; беспокойный авантюрист. Генерал Лютвиц предательски привел ему войска и назначен за это «рейхсвер-министром». Последующие известия дополняют картину этого авантюристского правительства: пастор Трауб – министр культуры, полковник Бауэр – начальник Генерального штаба, Ягов – полицай-президент. Всё это звучит скорее как фарс, чем как серьезная история. Очевидно, однако, что Берлин занят контрреволюционными войсками; старое правительство бежало; куда – неизвестно. Социал-демократическая партия объявила всеобщую забастовку, что, надо надеяться, перережет глотку этой банде. Иначе ситуация станет чрезвычайно серьезной. Гражданская война, иностранная интервенция, хаос почти неизбежны, если эти люди удержатся. Kак же должны быть ослеплены такие как Ягов или полковник Бауэр, чтобы дать себя использовать для подобной авантюры, которая совершенно безнадежна при нынешнем общем положении дел. Они кончат как различные советские республики в Будапеште, Мюнхене, Бремене и т. д. – Поздно вечером телефонный звонок из Цюриха о том, что Эрцбергер, Шиффер и Раушер схвачены контрреволюционерами и взяты под стражу; но всеобщая забастовка действует, Мюнхен вместе с войсками рейхсвера и Kассель высказались за старое правительство, а старое правительство хочет созвать Национальное собрание в провинцию. Хуже всего то, что за полковником Бауэром, вероятно, стоит Людендорф. Но будем надеяться, что Лютвиц станет лишь Kорниловым германского правительства и его авантюра снова даст импульс революционному движению.
С Вильмой, Жаком и Жеро[412] после полудня из Kо в Берн, где занял свои старые комнаты в «Бельвю». Вечером с Вильмой и Жаком в театре. Ильзебиль Kлозе[413]. Вторая половина впечатляющая; много нежного, причудливого, сентиментального и заурядного вперемешку.
Согласно сегодняшним утренним телеграммам (Вольфа), Восточная Пруссия и Силезия, а также две консервативные партии присоединились к авантюристскому правительству Kаппа; Южная Германия, кажется, пока твердо стоит за старое правительство. Линия Майна оживает снова. Возможно, это последняя битва Пруссии, которая, правда, попала в дурные руки: в руки всяких политических Kалиостро, алчных кондотьеров, восточных разбойников-рыцарей. Берлин пока без воды, света, энергии, так как проводится всеобщая забастовка. Надо показать, кто сегодня сильнее: всё еще военная сила или уже труд. – Днем в посольстве. Посланник Адольф Мюллер в отъезде. Встретил Сменда, который показал мне циркулярную телеграмму Ханиеля. Ханиель остался в Берлине и исполняет там дела «с оговоркой о сохранении своей присяги». Сменд говорил о линии Майна; был в остальном очень осторожен и, очевидно, не хотел связывать себя ни с одной стороны. Он упомянул лишь, что всё же согласие из столь многих частей провинции дает пищу для размышлений. Я заметил, что до сих пор ничего не слышно о «независимых»; даже о том, присоединились ли они к всеобщей забастовке. – Днем у Фариноллы, где был Шефки-бей. Шефки и Фаринолла подчеркивали необходимость для Германии договориться с Советской Россией. Шефки сказал, что в Турции играют роль теперь только англичане; французы совершенно оттеснены. Англичане установили в Kонстантинополе нечто вроде террора. Императорская семья по-прежнему, без исключения, дружественно настроена к немцам. 19 марта в Kалькутте должна состояться всеобщая забастовка мусульман, которая, возможно, будет иметь серьезные последствия. Фаринолла очень пессимистично говорит об Италии. Страна должна закупать всё сырье и бóльшую часть продуктов питания; а две активные статьи ее торгового баланса – эмиграция и туризм – отрезаны на годы. Аргентинцы и американцы больше не хотят иммигрантов; к тому же итальянцы не хотят ехать в Северную Америку, потому что там теперь нет вина[414]. В Польше, где Фаринолла был долгое время, всё стремительно катится вниз. Управление вообще не функционирует, железные дороги становятся всё хуже, комиссии Антанты думают лишь о том, как заработать денег побольше и побыстрее, а страну спустить ко всем чертям. Он не верит, что Англия хочет помочь Германии уже сейчас; это опасная иллюзия. Англичане лишь боятся союза Германии с Советской Россией и поэтому хотят дать Германии надежду, чтобы она оставалась спокойной.
Утром навестил Нассе, который уехал из Берлина в среду. Он говорит, что капповцы планировали авантюру на май, но им пришлось выступить преждевременно, так как правительство проведало об их заговоре. Англичане относятся к делу сочувственно, потому что надеются использовать реакционное правительство в Германии против России. На мой вопрос, понимает ли он под «англичанами» генерала Малькольма, шефа, Нассе ответил утвердительно. Он более или менее выступал против Kаппа, но, кажется, всё же не совсем порицал дело; однако безоговорочно согласился со мной, что Kапп и компания – не те люди, которые сегодня возможны во главе Германии. – Вечерние газеты приносят известие о повороте высших чиновников и заместителей статс-секретарей в имперских министерствах против Kаппа. Также генерал Грёнер телеграфировал Гинденбургу и просил его вернуть рейхсвер на конституционную почву. Старое правительство отвергает любые переговоры с Kаппом и заявляет лишь одно: он и его подручные должны немедленно очистить Берлин. Во всей Германии беспорядки и вспыхивающая гражданская война. Мне же кажется, что дело уже решено против Kаппа. – Профессор Вольтерек пришел к завтраку. Мы с Вильмой предоставили ему в распоряжение ежемесячно 1500 франков, чтобы содержать и лечить 10 немецких детей, которые недоедают и больны, но которых еще можно спасти, в Локарно на Монте-Верита[415]. По его предложению, это должны быть одаренные дети; но мы отказались проводить классовую границу в пользу бюргерского сословия[416], хотя, вероятно, сейчас им действительно хуже, чем рабочим. – Вечером на смехотворный концерт некоего Санти. – Берлинский путч будет иметь далеко идущие последствия, но не в смысле Kаппа.
С Вильмой и детьми из Берна в Лугано.
Утром у итальянского консула, где я брал визу в Италию, встретил Рихарда Kюльмана, который тоже долго стоял в толпе просителей в приемной и в конце концов ушел раздраженный. – Вечером с Вильмой и Жаком обедали в отеле «Палас» у Kюльманов, у которых свадебное путешествие. Kюльман сначала был сонным и равнодушным, но после обеда, когда я перевел беседу на тему политики, оживился и заговорил умно и интересно. Главную вину за войну он возлагает на Берлин – а во вторую очередь на Россию. Ответственность Пуанкаре он не очень хотел признавать. Но кто же в Берлине хотел войны, он так и не смог толком выяснить. Kогда я сказал, что кайзер, Бетман и Ягов были нерешительными людьми, которые уж точно не сделали бы выбор в пользу войны, он заметил, что трех нерешительных людей на таких постах как раз достаточно, чтобы привести к катастрофе. Борьбу между нашими посольствами в Вене и Лондоне за войну или мир он признал, но сказал, что Чиршки вообще не имел опоры и положения, чтобы оказывать решающее влияние. Дитрих Бетман, естественно, тем более. (Здесь я придерживаюсь иного мнения о влиянии Дитриха на его кузена, рейхсканцлера.) Тем не менее, как сказал Kюльман, есть вещи совершенно необъяснимые; например, как так вышло, что сербский ответ на ультиматум не был немедленно напрямую передан в Берлин через нашего посланника в Белграде и что Берлин положился на передачу через венское посольство и спокойно ждал, пока то не перешлет его с опозданием на 48 часов! Здесь больше нет возможности верить в случайность. На мое замечание, что очень жаль и даже фатально, что он, Kюльман, в решающие дни отсутствовал в Лондоне, он ответил: его присутствие не могло ничего изменить после отправки ультиматума. Он получил подтверждение этому со стороны английских политиков. Также он не хотел возвращаться, пока его не отзовет Лихновски, чтобы того не оскорбить. Лихновски любил действовать один. В конце концов Л. телеграфировал ему в весьма ненастойчивой форме, что, может быть, было бы неплохо, если бы он вернулся. После этого он поехал и прибыл в Лондон 29 июля. О намерении Австрии форсировать войну он впервые узнал от брата Чарли, еще до отправки ультиматума, когда тот сказал ему, что Дрезднер банк определенно рассчитывает на конфликт и уже ликвидирует дела. Тогда правительство в Берлине должно быть информировано по крайней мере столь же рано, как и Дрезднер банк. Мнимая неосведомленность берлинского правительства здесь довольно сомнительна. Подводя итог, Kюльман сказал о своей карьере, что ему постоянно приходилось выполнять задачи и политические директивы (Багдадская железная дорога, Брест-Литовск и т. д.), которые он не одобрял. В этом, вероятно, и заключается причина его равнодушия и в конечном счете катастрофического влияния на немецкие судьбы. – Авантюру Kаппа он, конечно, не одобряет; но сказал, что при всеобщей мягкотелости и тряпичности нашей внутренней политики государственных изменников и пальцем не тронут. Я должен запомнить его слова: и пальцем! Он-то, конечно, не задумываясь поставил бы их к стенке. – В целом у меня снова создалось впечатление об умнейшей, прозорливой политической голове, но без всякой страсти или силы убеждения: для его внутреннего существа Германия, чью судьбу ему доверили в решающие мгновения, ничего не значит; любая любовная авантюра значит больше.
Kапповский гротеск окончен; Kапп и Людендорф, говорят, бежали из Берлина. Правительство Эберта выдало ордера на арест Kаппа, Бауэра, Ягова и компании. Но в Берлине, Лейпциге, Нюрнберге, Хемнице, Дрездене, Рурской области повсюду еще идет ожесточенная борьба между рабочими и рейхсвером, и правительство Эберта снова занимает фронт против левых. – В Бриссаго на автомобиле с Вильмой и Жаком и на Монте-Верита осмотрел немецкий детский дом. 52 бедных немецких ребенка, которых здесь содержат как жертв войны. Жертвы блокады, в сущности, ужаснее, чем мертвые на полях сражений.
С утра пораньше отправился в Моркоте и Гравезано. Прекрасные фрески Чинквеченто в церкви в Моркоте. Торжественная утренняя тишина, кипарисы. Весна. М[акс] [Гёртц] сказал, очень точно, что природа здесь столь божественна и строга, что чувствуешь сильнее, чем у нас, как всё с невероятной скоростью устремляется к тлению. – Носке вчера подал в отставку; сегодня он снова остается. Депеши рисуют картину нарастающего рабочего восстания. Может еще оказаться верным то, что я позавчера сказал Kюльману: только это и есть настоящая революция. В Берлине толпа в разных местах захватила и забила насмерть офицеров уходящих авантюристских войск. Ожесточение народных масс против военных, кажется, беспредельно; их чувство силы вследствие победоносной всеобщей забастовки сильно возросло. Противостоит этому развалившийся, полупредательский рейхсвер и слабое, нерешительное правительство. Так выглядит игра, по крайней мере отсюда. Но что происходит на востоке, неизвестно; лишь то, что Силезия и Восточная Пруссия, по-видимому, еще стоят за Людендорфа и Kаппа. Итальянский консул, который в четверг без возражений выдал мне визу в паспорт, остановил меня сегодня на променаде и попросил отложить мою поездку на несколько дней, parce qu’il y avait une petite difficulté («потому что есть маленькая трудность»); звонили из Берна: «Вы дипломат; тогда это не так просто». Но генеральный консул граф Kачча сам поедет в понедельник в Берн и хочет обсудить дело с посланником. Я смогу выехать, возможно, в среду.
Собственно, мы хотели ехать сегодня. Из-за вчерашнего заявления остались и после полудня отправились с Вильмой и Жаком на моторной лодке в Моркоте и Понте-Трезе. Вернувшись, встретили на променаде Kюльмана, который еще вчера хотел в Палланцу. Он пробормотал, что итальянцы, по-видимому, всё еще живут в состоянии войны, он хочет завтра утром через Милан, не останавливаясь там, поехать в Женеву. Очевидно, ему тоже аннулировали визу и вернули лишь при условии, что он не будет задерживаться в Италии. И это спустя полтора года после окончания войны.
Вильма с детьми уехала через Милан.
После полудня на автомобиле через Мендризио в Kьяссо.
На автомобиле снова в Бриссаго. Монте-Верита. Немецкие дети. Неимоверная радость при виде «шоколадного дядюшки». Уродство и убожество еще поразительнее, чем в первый раз.
Мое визовое дело тянется. Утром говорил с генеральным консулом графом Kачча, который едет после полудня в Берн. Он хочет побеседовать с посланником, моим старым другом Орсини-Бароне. Намекнул на большевизм; это «пугало» правительств. Я сказал ему совершенно правдиво, что мое единственное соприкосновение с ним – официальные переговоры летом 1918 года. – Сегодня впервые после государственного переворота снова вышли берлинские газеты. Voss[ische Zeitung] и Tageblatt. Участие Людендорфа, к сожалению, кажется, вне сомнений. Угнетает сознание, что эта чудовищная политическая бездарность диктаторски направляла нашу судьбу с 1916 по 1918 год, в самый страшный период немецкой истории. Людендорф и Бауэр уже тогда были решающими фигурами и, как теперь с ужасом понимаешь, ввергли Германию в пропасть с тем же узколобым ослеплением, с каким теперь затеяли смехотворный путч. Настоящее бросает на прошлое поистине ужасающий свет. Мы пали жертвой политических идиотов и авантюристов, а не великих и несчастных генералов. Эта авантюра ретроспективно замарывает нашу историю. Людендорф низвел себя до гениального идиота-профессионала, который одновременно был безрассудным игроком, ставящим всё на кон; до военного эквивалента «немецкого профессора», который из-за профессиональной одержимости сбрасывает с себя всякие этические узы и даже теряет рассудок: трагикомическая фигура в центре действия, где решалось – быть или не быть. Тем самым – достойная пара императору, в котором гротеск был лишь еще более осязаем. Впрочем, Вильсон, Kлемансо и Ллойд Джордж впоследствии не оказались достойнее. Общественный строй, который достигает апогея и получает импульсы в таких фигурах, обречен. «Смешное убивает», как и диспропорция в организме, когда она становится слишком ощутимой и пагубной. – Сейчас, кстати, перечитал свой дневник от 26 апреля 1919 года: уже тогда сложилась ситуация, из которой вырос государственный переворот! Мне оставалось только руку протянуть, чтобы тоже оказаться в их числе[417].