Они оставили меня в больнице на всю ночь, и, сколько бы я ни повторял им, что мне нужно вернуться, они хотели, чтобы я отдохнул.

Подниматься на гору ночью в кромешной тьме для них, городских жителей, звучало как настоящее безумие. Они забыли, что свет дает не только электричество, но и луна. Возможно, они даже успели забыть, как выглядит ночь за городом, потому что когда животным не нужно ориентироваться в темноте много поколений подряд, ночью они становятся слепцами.

Я лежал на боку, потому что спина болела от ударов дубинкой. Кровать подо мной казалось странной. Все вокруг меня было жестким, белым, электрическим. Свет, жалюзи, приборы, с помощью которых меня осматривали. Все пищало и мигало. Мне было не по себе посреди хорошо освещенных комнат, где все было вычищено до блеска. Да и как я мог отдыхать, когда мне нужно было ухаживать за мамой?

Они твердили мне, что все будет хорошо, как только я отдохну после пережитого за последние несколько дней. Но я им не верил. Я больше не знал, кому вообще можно было верить.

Мои веки становились все тяжелее, но я решительно боролся со сном. Наверняка все дело было в таблетках. Поначалу я пытался спрятать их под язык и выплюнуть позже. Но медсестра, которая принесла мне баночку с таблетками, стояла и смотрела, пока я не прополоскал рот водой, не проглотил все и снова не открыл рот. Возможно, ей сказали, что от людей на горе можно было ожидать только лжи и обмана.

Мои веки становились все тяжелее. Как бы я хотел вернуться в свою хижину, ведь там я был на своем месте. Вдали от множества рук, которые весь день трогали и проверяли меня без спроса, от заботы медсестер, их высоких раздражающих голосов. С тех пор как я оказался в больнице, не проходило и пяти минут, чтобы не появлялось новое лицо, новый белый халат, и кто-нибудь постоянно хотел посмотреть на мою спину, нажимал на мои синяки и ребра или указывал на давно зажившие царапины и отметины, как будто они были самым страшным в моем положении. Неужели люди за пределами гор и лесов были так наивны?

Я не понял, как и когда проиграл битву с усталостью, но, когда моему телу наконец дали отдохнуть, я заснул глубоким сном без сновидений, от которого проснулся, только когда в комнату с грохотом ввезли металлическую тележку с завтраком. Какое-то время я не мог сориентироваться, а потом в ужасе подскочил.

– Я могу идти? – спросил я. Медсестра остановила громыхающую тележку и хмуро посмотрела на меня. Стоило мне подумать о маме, и меня охватила паника. Я отбросил одеяло и принялся искать свою одежду по комнате, но медсестра сказала, что сначала я должен хоть что-нибудь съесть, а потом врач меня осмотрит и решит, действительно ли я могу идти.

– Но я не могу так долго ждать! – сказал я. После моих слов она вышла из комнаты в поисках врача, а я начал нервничать. Я ничего не знал о мире за пределами гор и, к примеру, всегда думал, что больница была местом, куда приходили, чтобы поправиться. Я не мог и подумать, что человека могли держать против его воли и задавать вопросы, чтобы решить за него, стоит ли ему возвращаться к привычной ему жизни.

Примерно через час в палату наконец зашла врач, ощупала мои раны, посветила мне в глаза, а затем с серьезным лицом села на стул напротив меня и спросила, все ли со мной в порядке. Это был нелепый вопрос, учитывая мое положение.

– Да, – сказал я, а она продолжала скептически смотреть на меня и говорить, что я не обязан возвращаться в поселение, если не хочу. Меня могли разместить и в другом месте.

– Нет, – отказался я. – Нет, спасибо вам большое.

Она выглядела так, будто ей было жаль меня.

Меня забрал Мартин Хофер. Когда в клинике меня спросили, кто из моих родственников и друзей мог заехать за мной на машине, имя Хофера было единственным, которое пришло на ум. Полицейская машина припарковалась прямо перед входом в клинику. Садясь в нее, я почувствовал себя немного неловко: сын преступника сидел в полицейской машине – звучало как дрянная шутка.

Во время поездки Хофер постоянно косился в мою сторону. Он выглядел обеспокоенным и постоянно спрашивал, все ли со мной в порядке, а я мог только кивнуть, хоть это и была ложь. Я думаю о своем отце. О том, что я затащил его в клинику и бросил, как предатель. И что я почти ничего о нем не знал, как о и его преступном прошлом.

Хофер включил радио и прочистил горло, чтобы что-то сказать. Видимо, ему было не по себе от тишины. Я никогда не понимал, почему люди считали тишину некомфортной. На горе тишина никогда нас не смущала, потому что мы были рады возможности спокойно подумать о своем. Гораздо больше неловкости и недоразумений возникало, когда приходилось все время говорить, поддерживая разговор, каким бы бесполезным он ни был. Разве это не хуже взаимного молчания?

Хофер снова прочистил горло.

– Кстати, свиньи, которые подожгли Лестницу Иакова, получат по заслугам.

Он говорил и смотрел на меня, держа одну руку на руле, а я смотрел прямо перед собой и пытался привыкнуть к бешеной скорости, с которой мы двигались. Это была моя первая поездка на машине, не считая транспортировки в машине скорой помощи, где я сидел сзади и ничего не видел.

– То, что они напились перед тем, как идти в поселение, будет рассматриваться как смягчающее обстоятельство, но им все равно предъявят обвинение в нападении и порче имущества. К счастью, им и самим досталось – все-таки бывшие преступники не станут спускать с рук угрозу своему поселению.

Он улыбнулся, и я подумал, неужели его и правда забавляла ситуация? Поселение преступников избивает толпу напавших на них пьяных бунтарей. Разве это смешно? Как он вообще мог быть на нашей стороне, если он – комиссар, а мы – преступники? Я посмотрел на свои колени и ботинки, просто чтобы не видеть его лицо, и заметил клочок бумаги, торчащий из-под половика. Маленький, сжатый клочок бумаги, от вида которого мне стало ужасно больно. Я узнал эту записку! Я тут же отбросил эту мысль и упрекнул себя за глупость. Бумажка могла оказаться чем угодно: списком покупок, чеком, запиской Хофера. Я попытался смотреть в окно, пока комиссар Хофер рассказывал мне, что, к счастью, среди арестованных не было жителей Альменена (как будто меня вообще это волновало). Что нападавшие были просто кучкой идиотов, которые собрались вместе на «Фейсбуке». Я не мог сосредоточиться ни на его словах, ни на проплывающих мимо пейзажах. Все, о чем я мог думать, – записка. Я наклонился в пространство для ног, достал бумажку из-под коврика и развернул.

На ней было только имя – Адриан, – номер телефона, из-за множества складок и пота с рук написанные ручкой символы расплылись. Под ними проглядывалось еще три слова: «Позвони мне». Трудно было поверить, что этот Адриан оставил записку для комиссара Хофера.

– Что нашел? – спросил Хофер, а я судорожно свернул листок.

Хофер нахмурился.

– Так что ты нашел? – снова спросил он, на этот раз сурово. Его явно раздражала моя внезапная нервозность. Он посмотрел на мой кулак, в котором я сжимал записку, а когда он остановился на светофоре, я недолго поколебался, а потом отстегнул ремень безопасности, распахнул дверь и выпрыгнул из машины. Я бежал прямо через поле рядом с дорогой. Мои ребра все еще болели, и мне приходилось придерживать их одной рукой. За полем виднелся лес, и, хоть он явно не был лесом, окружавшим Лестницу Иакова, он мог стать моим укрытием. Как-нибудь да выберусь!

– Иессей! – закричал Хофер. Я попытался бежать еще быстрее, но боль в ребрах сковала мои легкие. Хофер тоже вышел из машины и побежал за мной. Я был уверен, что он вот-вот выстрелит в меня, но он этого не сделал. Он догнал меня перед самой кромкой леса.

– Да что с тобой такое, парень!

Он потянул меня за плечо, и я не смог удержаться. Я начал кричать на него, высказывая в лицо свои подозрения:

– Это же записка Ревекки? Я же прав?! – кричал я, показывая ему клочок бумаги. – Как записка Ревекки оказалась в твоей машине? Когда она была в твоей машине?

Я злился. Был в отчаянии. Я ожидал, что он будет все отрицать, возможно, потому что я вырос в окружении лжецов. Но Хофер просто посмотрел на записку, недоумевая, а затем опустил руки в знак покорности.

– Вернись в машину, – сказал он. – Я тебе все объясню.

Он отвез меня к дому на опушке леса, в нескольких километрах от города. Судя по девизу на облупившейся стене дома, ранее это место было виноградником: «Без вина и без мада́мы душу дьяволу отдал бы!» За домом журчал ручей, а за ним возвышался заросший виноградник, который, вероятно, не возделывался уже несколько поколений. У дома был разбит небольшой сад, в центре которого росло грушевое дерево. Ревекка обожала груши. Во время длинной перемены мы иногда ходили в Альменен, чтобы сорвать парочку. И хотя они свисали над стенами на толстых тяжелых ветвях грушевого дерева или лежали посреди дороги, мы прикарманивали их тайком. Возможно, мы уже тогда чувствовали, что в глубине души были маленькими воришками.

Комиссар Хофер припарковал машину. Он выглядел подавленным, и внезапная тишина затянулась. Наконец, он заговорил:

– Она пришла ко мне и спросила, могу ли я узнать адрес человека, по номеру телефона. Она не могла позвонить ему, поэтому попросила отвести ее сюда, чтобы она могла поговорить с ним. У меня была долгая смена в городе, поэтому мы договорились, что встретимся, и я отвезу ее сюда и подожду в машине, пока она не выйдет и не сообщит мне, что все в порядке. Я спросил ее, действительно ли она в безопасности, но она говорила очень уверенно и попросила пообещать, что я никому не расскажу, куда она уехала. Иессей, она не создана, чтобы жить на горе.

Я слушал, не глядя на него, и продолжал теребить записку, как это часто делала Ревекка. Я злился, потому что Хофер мне солгал. Он был еще одним человеком, кто солгал мне. И конечно, я злился на Ревекку. Она не сказала мне ни что хочет уехать, ни куда уедет.

– Ты не хочешь выйти? – спросил Хофер, и я долго смотрел в окно машины, прежде чем отстегнуть ремень безопасности и открыть дверь. Когда я подошел к входной двери, мне показалось, что я увидел движение в одном из окон. Тень за задернутыми шторами, и я слышал, как свистит чайник. Может быть, они завтракали. В жизни за горами (в нормальной жизни) они могли бы сидеть за столом и завтракать хлебом, холодной нарезкой, маслом, грушевым джемом и двумя яйцами на расписанных цветами подставках. Я представлял себе, как счастливая Ревекка сидит в пижаме на стуле, поджав одну ногу. А потом прихожу я, звоню в дверь и все разрушаю. Мальчик из той жизни, которую она смогла оставить позади.

Я так легко представил эту сцену и в тот же момент растерял все мужество. Я смотрел на дверной звонок с надписью «Лаудер». Значит, его полное имя было Адриан Лаудер. У Ревекки началась новая жизнь, а я все это время волновался и делал все возможное, чтобы найти ее. Она явно хотела навсегда забыть гору. А я был частью горы.

Я сунул руку обратно в карман, вернулся к машине и сел внутрь, не сказав ни слова. Хофер удивленно вздернул бровь.

– В чем дело? Разве ты не хочешь убедиться, что с ней все в порядке?

Я покачал головой.

– Или хотя бы сказать ей, что с тобой все в порядке? Она наверняка слышала о конфликте между тобой и жителями деревни в новостях и волнуется.

– Волнуется? – прорычал я. – Когда я волновался, ей было все равно! Она исчезла, даже не попрощавшись со мной.

Хофер вздохнул:

– Люди иногда совершают поступки, о которых потом жалеют…

– Я беспокоился о ней! – перебил его я. – И я бы никогда, никогда не бросил ее так, как она бросила меня!

Я стиснул зубы и не смотрел ни на Хофера, ни на дом. Я не такой, как Ревекка. Я никогда не стремился к жизни за пределами леса и горных вершин. Мне не нужно было грушевое дерево возле дома, чтобы быть счастливым. И теперь, когда я стоял перед ее домом, я просто хотел вернуться назад.

– Я хочу домой, – сказал я Хоферу, поймав на себе его взгляд. Он, видимо, ожидал, что я передумаю. Но я не передумал. Если Ревекка когда-нибудь передумает, она знает, где меня найти.

Хофер с сожалением покачал головой, завел двигатель и повел машину обратно в сторону дороги. В боковом зеркале я видел, как новая жизнь Ревекки становится все меньше и меньше и наконец исчезает вовсе.