Стычка с Исаией придала мне сил, поэтому первые несколько метров до осыпного поля дались мне легко. Я привык к ритму: мы с отцом делали сто шагов, а затем я останавливался для передышки на тридцать секунд. Отдых был нужен скорее отцу, потому что я чувствовал, что он тратил на шаги все свои силы. Мне казалось, что в моменты переходов он впадал в лихорадочный бред, потому что называл меня всевозможными именами, которые для меня ничего не значили. Должно быть, это были имена из его прошлого, возможно, товарищи по тюрьме или друзья, с которыми он потерял связь из-за ареста. Может быть, у отца даже были братья, мои дяди. Как бы то ни было, он ничего мне не рассказывал раньше.

Осыпное поле стало для нас настоящим испытанием: тропинки не было, и приходилось карабкаться по скалам и острым камням. Чтобы продвигаться вперед, нужно было держать равновесие, но отец не мог удержаться на одной ноге. Я видел, что он старался, но он опирался на меня все чаще и мы больше спотыкались и топтались на одном месте, чем двигались вперед. Когда мы наконец добрались до другой стороны поля, я весь взмок, а силы идти дальше иссякли. Я помог папе переступить через последний большой камень, а затем усадил его на траву, чтобы он перевел дух. Съев кусочек хлеба и выпив воды, я заставил и отца сделать пару глотков. Его губы стали сухими и потрескавшимися, а лоб, хотя раньше в хижине он был ледяным, теперь полыхал жаром. Я достал из рюкзака таблетки для снятия жара и боли. В инструкции было сказано, что они вызывали усталость, поэтому я дал ему только половину таблетки. Я покрошил ее в бутылку, растворяя в воде, а затем принялся поить его получившейся смесью по глоточку. Я боялся, что если дам ему выпить все сразу, то он заснет до того, как мы выберемся из леса.

– Мы должны идти дальше, – сказал я вслух, скорее чтобы заставить самого себя встать на ноги.

Я взвалил рюкзак на плечо и помог отцу подняться. Его лоб оказался так близко к моему, что, несмотря на таблетки, я чувствовал исходящий от него лихорадочный жар. По дороге он несколько раз просил воды, и я отдал ему все, что осталось в бутылке. Затем он снова начал бормотать бессвязные предложения и имена, из которых неоднократно повторял два: Маргит и Лотар. Я шел вперед, пытаясь одновременно следить за неровностями тропинки и разгадывать смысл предложений, которые произносил отец. Он спотыкался, то умоляя кого-то, то яростно ругаясь в горячке. Он говорил что-то о терьере и железном пруте, а потом вдруг взмахнул кулаком в воздухе в неконтролируемом порыве, и мне пришлось дернуть головой назад, чтобы не попасть под удар.

– Все хорошо, папа. – Я пытался успокоить его, пытался удержать его на руках, но он был слишком тяжелым. Мне снова вспомнился тот день, когда он рассерженно выбежал из хижины, чтобы найти маму. То немногое, что снова закралось в мою память, теперь стало для меня гораздо понятнее. Детали, на которые я раньше не обращал внимания. Красные костяшки пальцев отца. Кровь, которая была на них. «Она хотела бросить меня». Увечье во имя любви.

Но мне казалось, что отец думал о каком-то другом дне. Я решил, что из-за лихорадки отец снова переживал событие, из-за которого он попал в тюрьму. Железный прут. Лотар. Маргит. Терьер. Я спрошу его, что случилось тогда. Но не сейчас. Только трус расспрашивает человека в лихорадке, а я хотел, чтобы отец рассказал мне все в лицо, когда снова поправится. Я хотел, чтобы он рассказал мне все добровольно.

Я тащил его дальше, стиснув зубы. Ручей был неглубоким, но я все равно потратил много времени, чтобы найти безопасное место для переправы. Лицо отца приобрело нездоровый серый цвет, но он мужественно хромал, словно какая-то его часть знала – это был его последний шанс выжить. Я снова наполнил бутылки водой, но к тому времени, как мы миновали лес, он уже выпил одну из них. Вода – единственное, о чем он продолжал просить. В остальном он блуждал в своем лихорадочном мире и в своем прошлом.

Мы достигли опушки леса гораздо позже, чем я рассчитывал. Дальше начинались поля Альменена. Деревня выглядела так мирно в лучах послеполуденного солнца, что контраст с нашим суровым горным миром наверху вдруг стал еще более четким. Но как только мы пересекли поля, ощущение идиллии исчезло. Я решил идти по дороге мимо церкви, потому что это был самый короткий путь к полицейскому участку. Узкая мощеная тропинка вилась вдоль низкой кладбищенской стены, а над могилой склонилась женщина. Едва завидев нас, она встала. На ней были садовые перчатки, и она, вероятно, пропалывала могилу от сорняков. Она смотрела на нас, словно мы были сорняками, которые нужно было выдрать с корнем. Лишь одна из многих пар враждебных глаз, с которыми мы столкнулись в деревне. Люди злобно смотрели на нас или закрывали перед нами двери и окна.

И тут внезапно образовалась толпа. Она следовала за нами и становилась все больше каждый раз, когда я оглядывался. От зловеще разглядывающей нас стены людей меня бросило в пот. Изначально я планировал зайти в супермаркет, потому что отец продолжать просить воду, а мне нужно было купить еще еды, но из-за агрессивной толпы за спиной я не решился оставить отца одного напротив супермаркета. Вместо этого я решил идти к деревенскому колодцу, чтобы хотя бы в колодце рядом пополнить наши бутылки. Но как только я опустил рюкзак, на пути встало трое мужчин. Я узнал в одном из них отца Лоренца – настолько они были похожи: одинаково низкий лоб и узкие темные глаза. Второй – муж пекарши, а третьего я не узнал. Он был одет в крестьянскую одежду, из-под подошв виднелся налипший навоз, он был высоким и свирепым, с лысым лбом и дубиной, которая билась о его бедро, словно маятник часов: ток, ток, ток.

– Проваливайте. Нам не нужны преступники в Альменене! – Отец Лоренца сплюнул на пол, как это иногда делал его сын. Лоренц и в правду был миниатюрной версией своего отца.

– Я просто хочу долить воды. – Я старался, чтобы голос звучал спокойно, но, когда я расстегивал молнию рюкзака, руки у меня дрожали.

– Неужели на горе кончилась вода? – не менее настойчиво спросил муж пекарши.

– Мой отец болен. Я должен отвезти его в больницу.

Отец Лоренца издал звук, похожий на сожаление, а затем обратился к людям, стоящим позади него.

– Вы слышали? Он хочет отвезти его в больницу! Кто-нибудь здесь видел больницу?

Я старался не показывать, как сильно нервничал, доставая бутылки из рюкзака. Я не для того проделал такой долгий путь, чтобы бояться.

– Нам не нужны неприятности, – сказал я.

– О, ты не хочешь неприятностей? – усмехнулся отец Лоренца. Он смотрел на мое лицо, усыпанное струпьями и шрамами – последствия моего последнего визита в Альменен. На вид у меня было лицо человека, который много лет занимается боксом, и мне стало интересно, знал ли отец Лоренца, сколько из них оставил его сын. Внезапно он шагнул вперед и так сильно ударил меня по плечу, что меня отбросило в сторону, и я едва не упал на отца, которого усадил на ступеньки перед фонтаном.

– Нам тоже не нужны неприятности. И мы не хотим иметь никаких дел с такими отбросами, как вы! Если вам нужна вода, то ройте себе яму сами – вам там самое место! Мы не позволим таким говнодавам, как вы, отравить колодец!

Я смотрел на него в недоумении. Отравить колодец? Я слышал про такие обвинения на уроках истории. В Средние века и во время чумы люди часто выдвигались против евреев или предполагаемых ведьм. Целые еврейские кварталы в городах приговаривались к смерти, а их жителей сжигали. Меня охватило злое предчувствие, когда круг преследователей начал сжиматься вокруг нас. Я понимал, что бы я ни делал и ни говорил, они не позволят нам воспользоваться колодцем. Мне повезет, если нам удастся выбраться с площади целыми и невредимыми. Я поднял в воздух руки, сжимающие пустые бутылки, чтобы успокоить толпу, и медленно наклонился к рюкзаку, чтобы положить бутылки обратно. Тут мужчина с лысой головой, все это время молча наблюдавший со стороны, внезапно шагнул вперед и ударил меня дубинкой по спине, отчего я, задыхаясь, рухнул на колени. Он занес дубину в сторону моего отца, а я бросился ему под ноги, вытягиваясь во весь рост на земле, и схватил его за ноги. У меня не получилось сбить мужчину с ног, но, по крайней мере, мне удалось отвлечь его от отца, и следующие удары достались уже мне. Мое тело издавало звук, похожий на кашель собаки, и я был потрясен силой, с которой он наносил удары. Но мои мысли крутились только вокруг раненого отца. Что бы он ни натворил в прошлом, он не заслуживал такого избиения. Не в его состоянии. Они запросто могли убить его.

Толпа вокруг нас сомкнулась, но никто больше не вмешивался. Они молча и с ликованием наблюдали за потасовкой. Мне подумалось, что отныне так будет и впредь: где бы мы ни были, где бы ни прятались, найдутся люди, которые подставят нас и превратят в грушу для битья. Деревня превратилась в змеиную яму.

Тем не менее прийти в Альменен было правильным решением. Отцу нужна была помощь. Я выпрямился, когда фермер снова поднял дубину, пытаясь нанести удар, и отбил его удар, а потом потянулся за дубиной. Та больно ударила меня по локтю, но мне все же удалось ухватиться за конец дубины и подняться на ноги. Мужчина со злостью дернул дубину на себя, пытаясь вырвать ее у меня из рук, но я так крепко сжимал ее, что он снова поднял меня на ноги. Кто-то толкнул меня сзади, но теперь, когда я обеими руками крепко обхватил дубину, я больше не падал, а просто шатался вокруг фермера, которому приходилось поворачиваться вместе со мной, потому что он держался за другой конец. Идиотское вихляние из стороны в сторону. Со стороны все уже больше походило на драку, а не на публичную казнь, и толпа возмущенно зашумела. Они кричали в смятении, меня хватали и толкали, но я не отпускал свой конец дубинки и больше не падал на землю. Я держался не на жизнь, а насмерть.

– Хватит! – непонятно закричал кто-то, и ему пришлось повторить несколько раз, прежде чем люди уловили волнение и гнев в его тоне: – Хватит! Хватит! Хватит! Что на вас всех нашло?! Вы что, с ума посходили?!

Несколько людей оглянулись, а затем один за другим вдруг замолкли и перестали толкать меня или плевать мне в шею. Я все еще не решался выпустить дубинку из рук и повернулся в ту сторону, где толпа расступалась, открывая моему взору человека с лицом, полным ужаса. Это был мэр Хофер.

– Боже милостивый, – простонал он, увидев меня. – Неужели все здесь сошли с ума?!

Он оглядел толпу, но люди избегали его взгляда, словно провинившиеся дети. Затем мэр увидел моего отца, лежащего на земле между ног жителей деревни, как упавший мешок с картошкой. Наконец, его взгляд задержался на его ноге, завернутой в полиэтиленовый пакет, и краска окончательно схлынула с его лица.

– Боже милостивый, – снова проговорил он. – Нам нужна скорая помощь. Немедленно!

Фермер уже давно отпустил дубинку, но я продолжал держаться за нее, пока сидел обессиленный рядом с отцом. Вот замигали бело-синие огни скорой помощи и послышались звуки сирены. Я так крепко сжимал пальцы, что одному из мужчин, выскочивших из машины скорой помощи, пришлось осторожно отрывать их от верхушки дубинки. Я бы предпочел взять оружие с собой в машину скорой помощи, на случай если санитары узнают, кто мы такие, и передумают нас лечить. Но мужчина положил руку мне на затылок и успокаивал, а дубинку очень аккуратно опустил на землю рядом со мной. Так тихо, как будто она совсем ничего не весила. Еще двое мужчин и женщина опустились на колени рядом с отцом. Они что-то вкололи ему, а женщина держала бутылку с трубкой, прикрепленной к ней. Затем они положили его на носилки и занесли в машину. Они хотели помочь и мне, но я принялся отбиваться от них.

– Моя мама, – сказал я и, пошатываясь, поднялся на ноги. У меня болели ребра. Трудно было дышать. В глазах на мгновение потемнело, но я уговаривал себя быть сильным. Я был единственным в доме, кто еще мог позаботиться о маме.

– Успокойся, Иессей, – сказал Хофер. Он стоял передо мной и смотрел на меня своими добрыми глазами.

«Сколько доброты», – подумалось мне. Что я сделал, чтобы заслужить столько доброты? Неужели он меня не услышал?

– Сначала ты пройдешь обследование в больнице, твоя мама бы со мной согласилась. А если лечение затянется, и ты не вернешься до завтрашнего дня, тогда я сам поеду туда, чтобы проведать ее.

Он пообещал, но я все равно качал головой из стороны в сторону, пока он не схватил меня. Одной рукой он обхватил мне щеку, а другой взялся за шею, где засохла слюна и остановил меня.

– Сейчас ты поедешь с отцом в больницу, а я позабочусь обо всем остальном.

– Вы не понимаете, – протестовал я, осознавая, насколько невнятно прозвучали мои слова из-за распухшей губы. Я втянул кровь, чтобы она не капала изо рта. – Разве вы не знаете? Разве не слышали, кто мы?

Его взгляд и руки остались твердыми, непоколебимыми.

– Ты хороший человек, Иессей Эйснер. Никому не позволяй убедить тебя в обратном!