Заходя в лифт, я мысленно готовилась выслушивать лекцию. Удивительно, что никто из редакции до сих пор не пытался со мной связаться. Но, возможно, они, как и я, были рады моему отсутствию. Тот факт, что я внезапно превратилась в естественный магнит для сенсаций всех видов, возможно, и заслуживал их уважения, но уж точно не пробуждал привязанности. Я по-прежнему не ладила с коллегами, и им не нравилось брать меня на съемки.

Двери лифта открылись, и передо мной разверзся хаос. Офис выглядел так, будто я пропустила биржевой крах. На полу валялись листы бумаги, на столах стояли недопитые чашки с кофе, а вокруг бегали и возбужденно кричали редакторы. Камеры, рюкзаки и катушки с кабелем были свалены в кучу рядом с лифтом, и пробегавший мимо Ник, один из наших операторов, споткнулся о них в суматохе. Что, черт возьми, произошло? Я попыталась перехватить Ника за плечо, но он махнул мне рукой, давая понять, что у него не было времени на разъяснения. На меня никто не обращал внимания, поэтому я вытащила валявшийся листок бумаги из-под ковра и обмерла: в сообщении говорилось, что соседние деревни организовали собственную группу для самосуда над жителями Лестницы Иакова. Мужчины списались через «Фейсбук»[22] и договорились о встрече, потом пришли в поселение, разнесли все в щепки, подожгли дома и, воспользовавшись случаем, сожгли мачту интернет-антенны, которая была установлена совсем недавно. И все это, как я поняла, из-за того, что я решила рассказать общественности о находке из редакционного архива.

Мне резко поплохело. Я шагнула вперед, чтобы ухватиться за спинку офисного кресла. Да, я рассуждала, что переполненное преступниками поселение вряд ли оказалось посреди Бермудского треугольника из пропавших людей случайно. Но я не хотела, чтобы все так обернулось. Я не хотела, чтобы жители устраивали самосуды и причиняли вред людям, возможно, даже тебе, Джули, если ты все еще жила где-то там. Столкнулся ли с тобой кто-то из людей той ночью?

– Смилла!

Голос главного редактора донесся до меня словно сквозь слой ваты.

– Наконец-то ты здесь! Давай, ты поедешь в Альменен с Тимом и Арне, чтобы помочь им с оборудованием и интервью.

Словно в трансе, я подняла соскользнувший на пол газетный лист с новостью о самосуде. Я не хотела этого.

– Смилла!

Я посмотрела на него. Вид у Марио был раздраженный, на лице краснела россыпь пятен.

– Альменен, – повторила я, потому что какая-то часть моего мозга сумела распознать его слова. – Конечно.

Он скривил недовольную гримасу и ушел, и только тогда я поняла, что это значило, Джули. Они везли меня в Альменен, может быть, мы даже попытаемся подняться на гору к Лестнице Иакова!

– Смилла! – Тим просвистел мне из-за хаоса и общего шума в офисе. Он уже стоял у лифта, рядом с ним Арне, который выглядел не менее раздраженным, чем Марио. – Чего ты там стоишь? Хочешь корни пустить?!

Нет. Я хотела в Альменен. В Лестницу Иакова. К тебе, Джули. Даже если мне придется тащить эту чертову камеру в гору в одиночку.

– Иду!

Я поняла, как сильно мне везло с утра, только в машине, когда сидела, зажатая между фотоаппаратурой и Арне. Он тоже не мог поверить в свою удачу и всю дорогу пытался вовлечь меня в разговор. Я отвечала односложно, потому что мои мысли были заняты поселением. Тем не менее я понимала, что в первую очередь мы ехали в Альменен для того, чтобы переговорить с его жителями и мэром, и поднимемся в Лестницу Иакова, только если появится такая возможность. Другая выездная группа направлялась в полицейский участок, где в вытрезвителе все еще сидели несколько человек из карательного отряда. Третья группа поехала к семьям арестованных. Это был серьезный репортаж, именно поэтому меня и взяли с собой на съемки без лишних вопросов. Я смотрела на проносящиеся за окном машины заснеженные вершины.

Все, что произошло со мной, просто не могло быть совпадением, Джули. Так скоро после десятой годовщины твоего исчезновения, после ночевки в Фаунфельсене, после встречи с волком и твоей дочерью. То, что я сидела в машине, было результатом такой невероятной цепи событий, что происходящее казалось сном.

Прибыв в Альменен, мы принялись распаковывать оборудование и расположились перед местным супермаркетом, поскольку, как показывал опыт, туда в течение дня заходило большинство жителей. Несколько раз между интервью я осмелилась заметить, что было бы разумнее сначала подняться в поселок и отложить интервью с жителями Альменена на потом, и в итоге Тим не выдержал и отправил меня купить воды. Я зашла в небольшой супермаркет и решила сразу купить побольше бутылок, чтобы нам хватило на подъем в поселение и назад. Плюс орехи, сухарики и батончики мюсли. Я нервничала. Уже минул полдень, и мы должны были скоро отправляться. Теплый день конца лета и погода идеально подходили для прогулок.

Кассир, женщина лет пятидесяти с седеющими волосами, сканировала мои продукты, не отрывая взгляда от распахнутого окна, через которое были видны Арне и Тим, стоящие перед входом. Было заметно, что ее гложила зависть. Как будто ей было обидно, что мы задавали вопросы только покупателям.

– Вы здесь из-за беспорядков в поселении? – Ее руки пробивали продукты один за другим. Казалось, она не заметила бы даже если бы я поставила на ленту снятый ботинок.

– Именно, – сказала я, складывая покупки.

Я уже собиралась поблагодарить ее и попрощаться, как вдруг женщина спросила:

– А девочка Мадер действительно сейчас в приюте или вернется к отцу?

– Кто? – сбитая с толку, я замерла на месте.

– Ну, дочь Мадера. Я видела по телевизору, что девочка сейчас в больнице.

У меня зазвенело в ушах.

– Мадер? – повторила я, сначала приняв фамилию за прозвище, но женщина щелкнула языком и продолжила:

– Ну, старый господин Мадер из Лестницы Иакова.

Я пристально посмотрела на нее.

– Вы знаете отца девочки?

– Не то чтобы знаю, – поправила она. – Но когда всякий сброд крутится у тебя под носом, кое-что замечаешь. Я видела девочку несколько раз здесь, в деревне. Я всегда говорила мужу, что она больше похожа на привидение. Однажды он пришел домой и сказал, мол, та девчонка, о которой я все время говорила, и не призрак вовсе. Наверное, это ребенок Мадера.

«Мадер» – и от этой мысли у меня по коже побежали мурашки. Я очень тихо повторяла его имя про себя, надеясь, что в голову придет хоть что-нибудь с ним связанное, но нет. Имя лишь вызывало непонятное и в то же время пугающее чувство. Джули, что, если он был тем самым мужчиной, которого я искала все эти годы?

– А ваш муж рассказал вам, почему он так решил, фрау… – я посмотрела на чек. Там было написано: «Вас обслуживала фрау Бергхольц», – …фрау Бергхольц?

Она кивнула. Видимо, она и сама хотела рассказать, потому что заговорщически понизила голос:

– Мой муж был, пожалуй, единственным, кто имел хоть какое-то отношение к той мелочи. Старый хрыч обычно никогда не спускался со своей горы. Разве что раз или два в год, когда у него заканчивались патроны.

– Ваш муж продавал ему оружие? – спросила я, и в моем воображении возник образ твоего похитителя, Джули. Человек по имени Мадер, скрывающийся в горах. Человек, у которого было ружье и который любил охотиться… Я заметила, что фрау Бергхольц посмотрела на меня с прищуром. Я ошиблась с вопросом.

– Я не из полиции, – быстро сказала я. – Честно говоря, я даже не из газеты, я здесь только для того, чтобы помогать с аппаратурой и… покупать воду.

Я с улыбкой приподняла пакет с продуктами, но только после того, как фрау Бергхольц внимательно посмотрела на меня, она пришла к выводу, что я и в самом деле не была похожа ни на полицейского, ни на серьезного журналиста.

– Мой муж все сделал законно! – защищалась она. – Он никогда бы не продал ничего сомнительным людям или кому-то подобному. Кто ж знал, что деревня окажется гнездом преступников! И несовершеннолетним он тоже ничего не продавал, поэтому Мадеру пришлось прийти к нему лично. Сначала он послал Иессея, который закупается для всех в деревне. Я слышала, он хороший мальчик, очень тихий, хорошо учится в школе. Но, как говориться, в тихом омуте черти водятся. В те времена Иессею было лет двенадцать-тринадцать. Когда он пришел к мужу, он был едва ли выше стойки. Представьте себе, что вы посылаете такого маленького ребенка покупать патроны, как будто это булочки с изюмом!

– А потом ваш муж сказал, что этот Мадер должен прийти сам?

Она снова кивнула.

– Он очень странный человек, когда его видишь, становится страшно. Такие пристальные серые глаза, понимаете? Еще и живет так скрытно. Ну, теперь-то уж точно ясно, что у них там не все в порядке с головой. Она поколебалась, а затем снова понизила голос: – Как вы думаете, он как-то связан с исчезновением бедной фрау Бендер?

– Я действительно не знаю, – уклончиво ответила я, хотя интуиция, конечно же, подсказывала мне обратное. Все складывалось слишком гладко, Джули. – Послушайте… а вы случайно не встречали мать девочки?

На этот раз, к моему разочарованию, она покачала головой.

– Там вообще нет женщин. По крайней мере, никто ни разу их не видел. Есть, конечно, Ревекка, но она еще подросток. Ей лет пятнадцать или шестнадцать, я думаю. Она все еще ходит в школу.

– Но может быть, там держат женщин, которые… – Я поняла, что зря озвучила последнюю мысль, когда увидела выражение ее лица. Люди в маленьких деревнях склонны к сенсациям, они болтливы. И, как мы только что убедились, они не боятся самосуда. Фрау Бергхольц смотрела на меня с таким нетерпением, что я быстро сменила тему: – Могу ли я поговорить с вашим мужем?

– К сожалению, он скончался в прошлом году.

– Мне очень жаль.

– Рак легких, – сказала она, – а ведь он никогда не курил.

– Это ужасно.

– Нас всех ждет один конец, – сказала фрау Бергхольц, и хотя я, конечно, понимала, что именно она имела в виду, и что скорее всего речь шла о Боге или смерти (не о маньяке, что пришел за тобой, Джули), но от ее слов у меня по спине побежали мурашки.