Со стороны мы наверняка выглядели жалко: я с опухшим и покрытым синяками лицом и мой отец с перевязанной ногой, которая не только потемнела, но и начала так плохо пахнуть, что я понимал: отца придется вести к врачу. А денег на лечение у нас не было, как и медицинской страховки. Все болезни в поселении мы лечили своими силами, с помощью народных средств, а если они не помогали, покупали что-нибудь в аптеке. Но я понимал, что, если воспаление не пройдет в ближайшее время, аптечных средств нам уже не хватит.

Я ткнул палкой между камнями. Козы паслись прямо передо мной, а в двух метрах от нас сидел мой отец и смотрел перед собой, погрузившись в свои мрачные мысли. Ему пора было ложиться, но он не хотел уходить. Мой отец был не из тех, кто лежал целыми днями напролет в постели. Как бы плохо он себя ни чувствовал.

– А ты знаешь, как отрезать ногу? – внезапно спросил он, и я от удивления так сильно ткнул палкой в камни, что она сломалась. Отец вытер со лба капельки пота, вероятно от боли, потому что на горе стоял почти осенний холод, особенно вечером. Возможно, у него даже был жар. – Так знаешь или нет?

Я ничего не ответил. Мы оба знали ответ. Конечно, я не знал, как ампутировать ногу. В школе этому не учили. Там учили только жить в условиях цивилизации, где не нужно было самостоятельно проводить такие сложные операции. Но мы не были частью цивилизованного мира.

Сын преступника.

Слова мальчишек и придуманная ими песня были для меня гораздо страшнее, чем боль, которую я испытывал, когда лежал, писал или разговаривал.

Пришел молодой сын преступника…

От их ненависти не продавали лекарств в аптеке.

Я представлял, что бы сделал, ну, с отцовской ногой. Я уже видел, как в поселении вырывали зубы или вправляли сломанные кости: пациента поили шнапсом и давали достаточно обезболивающих, чтобы он не сбежал, затем его привязывали. Когда нужно было вправить кости, между зубами клали кусок кожи, а когда нужно было выдернуть зубы, в рот вставляли металлический роторасширитель. Наш священник сделал его из старой мышеловки, сказав, что по ширине он будет как раз нужного размера, а еще добавил, что для всего есть решение. У нашего священника хорошо получалось находить решения.

Везло тем, кто терял сознание на первом или втором рывке и не осознавал последующие манипуляции. Но чтобы отрезать ногу, нужно было пережать вены, остановить кровотечение, зашить рану. Я не мог этого сделать, а потому надеялся, что до этого не дойдет и мне не придется просить нашего священника найти решение.

– Исаия вернулся, – внезапно сказал папа, и от этого совпадения у меня все замерло в животе. Я проследил за взглядом отца. В прекрасный день позднего лета Лестница Иакова выглядела почти идиллически в лучах вечернего солнца: из хижин поднимался дым, священник стоял перед маленькой часовней, словно никогда оттуда не уходил. Фиктивный священник перед фиктивной часовней. Вероятно, и имя у него было придуманное.

Почему он исчез, как только появилась полиция?

Так же как Эдит и ее отец, которые до сих пор не вернулись.

Священник не сводил глаз с антенной мачты. Он никогда не упускал возможности проповедовать нам снова и снова, как вредна и опасна эта антенна. Но кто знал, не являлись ли его слова такой же ложью, как и сказка о злых горожанах? Может быть, он просто хотел, чтобы пришедшие с антенной люди держались от него подальше?

– Как его зовут на самом деле? В смысле, нашего священника, – спросил я отца, но он лишь пожал плечами, будто это было не его дело. Для жизни в поселении нужно было лишь назвать свое имя. Никого не волновало, настоящее ли оно. Я разочарованно воткнул части сломанной ветки между камней.

Папа сказал:

– Давай посадим маму на скамейку перед хижиной. Думаю, она захочет посмотреть на закат.

Я встал, не спрашивая, помог ему подняться с камня, и обнял за плечо, поддерживая. Его лицо исказилось болью, как только мы с ним поковыляли вниз по склону. Ради мамы мы готовы были ненадолго оставить коз без присмотра. Тем более что после той ночи, когда мы охотились на Бунтаря, мы больше не встречали волков. Я все еще надеялся, что после того, как я его ранил, Бунтарь просто держался подальше от поселения, а не умер от потери крови. Так или иначе, я потерял его.

– Я сам ее вынесу, – сказал я, глядя на бисеринки пота, усыпавшие лоб отца, и усадил его на скамейку перед хижиной. Не обращая внимания на его слабый протест, я зашел в дом и поднял маму со стула. Я никогда раньше не носил ее на руках. Ее тело оказалось легче, чем я думал, или, может, я стал сильнее. Может, я повзрослел, а мой отец, подавленно сидящий на скамейке, наоборот, постарел. Я посадил маму рядом с папой, и тот сразу взял ее за руку, словно он все еще должен был как-то помочь. Как будто он должен был убедиться, что я усадил ее правильно, но он зря волновался. И я внезапно понял, что, если бы с завтрашнего дня мне пришлось самому заботиться о матери, я бы смог. И эта мысль успокаивала меня.

Я отвернулся и пошел обратно в гору, чтобы собрать коз, а мои родители сидели вместе на скамейке и смотрели на закат, как будто они все еще были парой, как и раньше. И на мгновение я подумал, что моя жизнь, вероятно, останется такой же. Я буду жить на этой горе и ухаживать за своими стареющими родителями, пока они не умрут. Даже если все на этой горе – ложь. Фальшивые имена, фальшивые личности. Потому что разве у нас была альтернатива? Куда бы я пошел?

Я собирал коз, но, пересчитав их, понял, что одной из них не хватало. Мое сердце замерло. Я смотрел на опушку леса, вглядываясь в скалы над собой, надеясь вдруг увидеть серый лохматый мех моего волка.

– Бунтарь? – прошептал я, но вокруг не было ни звука. Чтобы лучше оглядеться по сторонам, я забрался повыше по скале. Признаться, я надеялся не столько на то, что найду козу, сколько на то, что замечу знакомого волка. Таким уж я был пастухом.

– Бунтарь?

Я забрался еще выше и вдруг услышал тихий звон одного из маленьких колокольчиков, которые мы надевали на всех в нашем стаде. Одна из наших коз стояла за камнем и смотрела на меня, не подозревая о возможной опасности, а я старался не расстраиваться раньше времени. Я убеждал себя, что она просто слишком далеко отошла от стада и заблудилась в осыпях. Я поднял ее на руки, и она заблеяла, испуганная тем, как я неуверенно раскачивался на камнях. Успело стемнеть, так что я шел очень осторожно. Мне нельзя было ломать ногу, потому что тогда некому будет присматривать за всеми.

Я был так сосредоточен на поиске безопасного прохода, блеянии козы и звоне ее колокольчика, что заметил шум, только когда уже почти дошел до стада. Едва осознав, что слышу гул мужских голосов, я удивленно замер. В том месте, где находилось наше поселение, появился проблеск света, и я не сразу понял, что источником света было не заходящее солнце, окрасившее хребты гор в сверкающий красный. Тот свет был беспокойным, мерцающим, и он означал только одно – огонь.

Коза выскользнула из моих рук и с громким блеянием упала на спину, затем вскочила и с визгом унеслась прочь, а я бросился в противоположном направлении. Огонь! В нашем поселении! А я оставил маму и папу сидеть на скамейке перед домом! По пути вниз я несколько раз сгибался пополам, пытаясь перевести дух, но сразу продолжал бежать дальше, не обращая внимания на боль. Теперь я видел все отчетливо: искры летели с крыши часовни и из двух хижин тоже. А между дымом и пламенем мелькали фигуры, и их было гораздо больше, чем должно было быть в Лестнице Иакова. Пьяные крики чужаков доносились до меня вперемешку с криками жителей поселения, призывающих чужаков остановиться и побуждающих помешать чужакам поджечь все поселение. Я спрыгнул с последнего валуна, и лодыжку пронзило острой болью, но я отмахнулся от нее и продолжил бежать к поселению. Вдруг откуда-то раздался выстрел, а затем крики людей стали громче. Я держал рукав перед лицом, чтобы защититься от дыма, пробираясь сквозь дым и хаос к нашей хижине. Среди прочих я отчетливо расслышал резкий и высокий крик и сразу понял, что кричала мама. Она не издавала ни звука в течение десяти лет и всегда сидела безразлично и безучастно, но теперь она кричала. По телу пробежал озноб паники. Я побежал со всех ног. С задней стороны нашей хижины, где находился загон для коз и крольчатник, валил дым и виднелись красные огоньки распространявшегося жара.

– Мама?! – закричал я и, повернув за угол, увидел, как мама билась в объятиях незнакомого мужчины, который пытался утащить ее из дома. Я бросился к нему.

Он явно не ожидал моего появления и, запоздало понял я, был слишком пьян, чтобы удерживать равновесие, особенно с моей мамой на руках. Он проревел, когда мы втроем рухнули на землю – мужчина опрокинулся на спину, и воздух со стоном выбило из его легких, стоило нам с мамой приземлиться сверху. Сзади, прихрамывая, подошел мой отец. Он потянулся к маме, которая все еще кричала от страха, попытался помочь ей подняться, и вдруг сцена показалась мне странно знакомой. Это было совершенно невозможно, потому что никогда еще орда пьяных мужчин не врывалась в Лестницу Иакова. Упавший человек катался по земле, стонал и пытался подняться на ноги, но был слишком пьян. Возможно, они все были пьяны и только потому решились прийти в поселение, чтобы линчевать нас. Чтобы выкурить преступников из гнезда.

Я увидел струйку крови, текущую по уху мамы, ее губы, сомкнутые на много безрадостных лет, чтобы открыться в крике, искаженное лицо отца. Я что-то знал, я уже видел похожую сцену. У меня зазвенело в ушах, а рука потянулась к щеке, моей собственной, на которой после избиения мальчишками растеклась запекшаяся кровь. Но я вспомнил совсем другую сцену. Мама вздрогнула, когда папа попытался помочь ей подняться. В ее лице отразился ужас. По ней нельзя было сказать, что ее пытались спасти и защитить. Скорее ее пытались похитить силой! Почему же ее выражение лица казалось мне таким знакомым?

Чужак поднялся на колени, и отец пнул его больной ногой. Наверняка удар причинил папе больше боли, чем незнакомцу, но лицо отца исказилось гневом, а не болью. Я никогда раньше не видел его таким – а может, и видел! Внезапно я вспомнил сцену той ночи, когда отец отправился в город искать маму. Я помнил выражение ярости на его лице, когда он взял ружье и выбежал из дома. Как будто он хотел убить животное. Помню, как инстинктивно испугался за нее, как встал на его пути. Маленький сопливый мальчик, я стоял в дверном проеме, вцепившись в раму руками и ногами, словно звезда. Разъяренному отцу хватило одного взмаха лапы, чтобы оттолкнуть меня в сторону. Мамина паника, кровь, ее лицо, когда они вернулись через два дня. Он спас ее, сказал он. Но мама вовсе не выглядела спасенной. Она выглядела как человек, которого уже не спасти, который потерял всякую надежду на то, что сможет кому-то доверять. Она выглядела так же, как и сейчас!

Я посмотрел на человека на земле, чужака, городского жителя, которого должен был бояться просто потому, что он жил вне поселения. А потом на своего отца, который вырастил меня, но который вдруг стал таким же чужим и которого я, возможно, должен был бояться так же сильно.

Где же на самом деле обитало зло?

Я поднялся на ноги. У меня кружилась голова. Огонь, дым, незнакомые мужчины, внезапные воспоминания о той ночи – я не справлялся со всем этим. Я хотел добраться до мамы. Она висела между двумя мужчинами, наполовину в объятиях моего отца, который продолжал пинать лежащего на земле человека. Его глаза налились кровью. Он был в ярости, и я не сомневался, что он собирался убить незнакомца. Я развернулся и побежал сквозь дым в хижину, в комнату родителей. Ружье лежало за кроватью. Мой отец всегда держал его в своей спальне, у кровати. Для него ружье было словно второй женой. Я схватил ружье и побежал обратно на улицу, накидывая на себя ремень. Я не держал его в руках с тех пор, как выстрелил из него в Бунтаря. Человек на земле увидел меня первым. Едва завидев дуло оружия, он закричал в таком ужасе, что отец отпустил его и изумленно огляделся. Но я целился не в незнакомца. Тот меня не интересовал, потому что он больше не представлял угрозы для мамы. А может, и никогда не представлял. Дуло ружья смотрело на моего отца, а он смотрел на него в недоумении. Мама была рядом с ним. Он держал ее за руку, чтобы она не упала или, возможно, чтобы никогда ее не отпускать.

Я прерывисто дышал, а сердце билось до самого плеча, в том месте, куда я прижимал приклад. Мне казалось, что меня переполнял гнев, а раньше я даже не подозревал, что способен на подобную ярость.

– Что ты делаешь? – простонал мой отец. В каждом слове сквозило недоумение.

И поскольку вокруг нас не стихал шум драки и крики, мне приходилось кричать, спрашивая:

– А ты?! Что ты натворил?! Что ты сделал с мамой?!

Должно быть, мы выглядели стоп-кадром посреди хаоса. Я бросил взгляд на маму, чтобы убедиться, что она в порядке, и понял, что ее взгляд был устремлен на меня. Не с привычной безучастностью, словно она осталась единственным живым человеком среди призраков, а действительно на меня. Узнала ли она меня? Знала ли, что ее сын стоял, направив ружье на собственного отца, словно снайпер?

– Что ты с ней сделал? – снова спросил я, но отец продолжал молчать. И эта тишина, эта вечная тишина, довела меня окончательно. Я прицелился и нажал на курок. Выстрел был настолько громким, что у меня зазвенело в ушах, и на мгновение все остальные звуки стихли. Отец сжался в комок от испуга, и на фоне разлетающихся комьев грязи я видел, как он отпрыгнул назад, увлекая маму за собой. Он не ожидал, что я действительно выстрелю. Мама по-прежнему не сводила с меня глаз, отчего у меня появилось ощущение, что она смотрела на меня так ясно, как не смотрела уже много лет.

– Иессей! – простонал мой отец.

А я кричал:

– Я хочу услышать правду сейчас же!

Откуда-то из-за хижины появился еще один человек. Вероятно, он услышал выстрел и подумал, что я выстрелил в одного из его собутыльников. Но когда он увидел меня с ружьем и понял, в кого я на самом деле целился, он замер в изумлении. Наверное, я подтвердил главную причину, побудившую их прийти в поселение: Лестница Иакова оказалась насколько криминальным местом, что его жители стреляли во всех, даже в своих.

Чтобы подстраховаться, я сделал предупредительный выстрел в его сторону, целясь в землю в нескольких метрах перед его ногами, просто потому что мог и потому что он все равно ожидал от меня именно этого. Он вскинул руки и отпрыгнул назад под защиту хижины. Я снова направил ружье на отца.

– Это ты сделал?! – рычал я. – Ты покалечил маму?!

Он сломался у меня на глазах. На его лице отразилась боль, должно быть, очень давняя, потому что она глубоко въелась в его черты. Отец опустился на землю и утянул маму с собой. Он прижался к ней, как будто это он внезапно нуждался в спасении. Он всхлипывал, притягивал ее к себе, прижимал. Отец плакал. Впервые я видел, чтобы мой сильный отец рыдал.

Есть эмоции, которые не нуждались в словах. Папе было не просто больно, его съедало чувство вины. Он выражал это каждой порой своего тела, пока раскачивал маму взад-вперед и плакал, прижавшись к ее шее. Вся Лестница Иакова могла обрушиться пеплом вокруг нас, незнакомые люди могли все разрушить, его сын мог направить на него ружье. Но хуже всего для отца были образы прошлого. Вот почему я опустил винтовку.

Мои глаза были совершенно сухими, их жег лишь дым. В животе тоже жгло от гнева и желчного привкуса предательства. Мой отец забил душу матери насмерть. Из-за него она больше не узнавала нас, не смеялась, не могла ни с кем разговаривать. Он превратил маму из моего детства – постоянно улыбающуюся, пахнущую хлебом и играющую в прятки между бельевыми веревками – в куклу, которая сидела в хижине, как в тюрьме, и изо дня в день смотрела в узкое окно.

– Почему? – спросил я. Я подошел к родителям, ружье стало просто незначительным предметом, висящим на вытянутой руке. Воспоминания о ней – достаточное наказание для моего отца. Как ему удавалось жить все эти годы?

Его глаза были закрыты, а рот открыт в рыданиях, между зубами висела ниточка слюны, и мне неловко было видеть его таким. Смотреть, как он раскачивает маму взад-вперед. Я хотел оттащить ее от него, пока он не задушил ее своей болью, своей виной и своей рубашкой. Поэтому я опустился перед ним на корточки и осторожно высвободил ее затылок из его судорожно сжатых рук.

– Она хотела меня бросить! – закричал папа, и его руки ослабели. – Она хотела меня бросить!

И все. Слова сделали то, ради чего разозленные чужаки пришли в наше поселение с огнем. Они просчитались. Чтобы прекратить мой дом в пепел, не нужен был ни бензин, ни зажигалки. Нужна была лишь правда.