Рядом с клиникой было не так много ресторанов, в единственном пригородном – итальянском – не было свободных столиков, а Греко был категорически против «Макдоналдса» у съезда с автострады. Очевидно, у него были свои принципы. Конечно, мы могли бы поехать в центр города, но это заняло бы добрых тридцать минут езды на машине, не считая поиска места для парковки, поэтому он в конце концов предложил «Греко». И я переспросила, как идиотка:

– «Греко»?

Сначала я действительно подумала, что поблизости находился какой-то неизвестный мне греческий ресторан, но он усмехнулся моему вопросу, и я сообразила, что именно он имел в виду. Я хотела сказать «нет», Джули, правда хотела. После твоего исчезновения я начала вести себя осторожнее сверстниц и в школе, университете, а потом и во взрослой жизни начала придерживаться принципа: «Не ходи домой к незнакомцам». Я смотрела слишком много детективных фильмов и триллеров, а любимой темой для романов у моей матери были убийства и похищения, поэтому наличие докторской степени и белоснежных зубов ничего для меня не значило. Наоборот, докторская степень по психологии играла против Греко, потому что, если уж на то пошло, психологам и психиатрам я совсем не доверяла.

Но тайна девочки была связана с твоим исчезновением, Джули. Она выглядела так, словно и правда была твоей дочерью. Не говоря уже о том, что это я решила связаться с Дэвидом Греко, хоть мне так и не казалось, когда мы выехали с парковки итальянского ресторана, чтобы поехать к нему домой. Мне не давал покоя вопрос: «Почему он решил пригласить меня к себе?»

Я размышляла всю поездку. Мы ехали в молчании, которое прерывало только бубнящее радио. Несколько раз я нервно смотрела на часы, постепенно осознавая, что дом Греко находился от клиники так же далеко, как клиника от центра города. И мы ехали все дальше, потому что его дом находился в глуши. Это было современное здание, стоящее посреди незастроенных участков. В отличие от клиники, тут было полно мест для парковки. Подземная парковка у Дэвида Греко была насколько велика, что на нее поместилась бы квартира моих родителей, и в то же время пуста и стерильна, словно морг.

– А где остальные пять машин? – спросила я, отстегивая ремень безопасности, но он не понял шутки. Он вообще был забавным, Джули. Я не удивилась бы, если бы он застегивал рубашку на все пуговицы и составлял список домашней утвари. Я прошла за ним в лифт, который доставил нас к его квартире. Та оказалась такой же стерильной и современной, как и парковка. Если Дэвид Греко и составлял список домашних дел, то он был суперкоротким. Пустота в его квартире резко контрастировала с разнородной коллекцией мебели, украшений, курток, обуви и всякой всячины у меня дома.

Греко открыл холодильник цвета нержавеющей стали и предложил мне сок. У него были яблочный и апельсиновый. Я с трудом сдержалась, чтобы не спросить у него, сколько, по его мнению, мне было лет. Прошло от силы пару лет с того момента, как за колбасным прилавком в супермаркете мне перестали предлагать кусочек колбасы в форме медведя[21], и тут снова то же отношение.

– Апельсиновый, спасибо! – сказала я. Греко ушел на кухню, а я стояла со стаканом сока, осматриваясь. К обстановке в его квартире больше подошло бы вино или просекко: низкий диван, столик, лампа и плазменный телевизор на стене. Интересно, что минимализм был больше свойственен людям, у которых было достаточно денег, чтобы позволить себе большее. Если бы я предложила своим родителям выкинуть две трети мебели и беспорядочно разбросанных вещей, накопившихся за прошедшие десятилетия, они бы отмахнулись и сказали, что им жалко потраченных денег.

С кухни до меня доносился грохот кастрюль, сковородок и шкафов. На журнальном столике рядом с черной папкой лежали рисунки. Я подошла ближе и склонила голову, чтобы рассмотреть верхний. Это был лес, нарисованный с почти фотографической точностью. Заинтересовавшись, я наклонилась и подняла листок, чтобы посмотреть, что было под ним. Цветы, деревья, горы, скалы. Все было прорисовано с такой же тщательностью.

Я почувствовала движение за спиной, вздрогнула, в страхе отпустила рисунки, и они скользнули под стол. Я повернулась к Греко. Он стоял прямо за мной. На его лице не осталось ни капли дружелюбия.

– Извините. – Застигнутая врасплох, я больше не нашлась, что сказать, но он уже прошел мимо меня, присел и принялся собирать упавшие рисунки, чтобы положить их обратно в папку.

– Я смотрю, вы нашли, что искали, – сказал он. Меня настолько смутили его слова, что я окончательно растерялась.

– Простите, – повторила я. – Рисунки показались интересными, вот я и… Знаете, вы очень хорошо рисуете!

Он положил стопку рисунков на колени, огляделся по сторонам и подозрительно посмотрел на меня.

– Зачем вы пришли?

Я неуверенно улыбнулась.

– Так вы же сами меня пригласили.

– Не нужно стоить из себя невинную овечку, я знаю, что вы работаете в газете. Все ведь из-за той девочки?

– Нет! – быстро сказала я, хотя на самом деле он попал в самую точку.

– Вы что-нибудь сфотографировали?

– Что? Рисунки? Нет! – И тут меня осенило. Рисовал не Греко, а маленькая девочка – твоя дочь, Джули. Мне это и в голову не пришло. Ей ведь всего девять лет! Разве в таком возрасте обычно рисуют не двухмерных человечков с прямоугольными телами и ногами-палками? Неужели девятилетний ребенок и правда мог так рисовать? Но если подумать, Джули, ты тоже любила рисовать. У тебя был талант к искусству, пусть и не такой большой, как у этой девочки.

Видимо, искреннее замешательство явственно читалось на моем лице, потому что, когда Греко встал, его черты смягчились. Он положил стопку рисунков обратно на журнальный столик.

– Это конфиденциальная информация о пациенте, – продолжал он, и я снова заверила его:

– Я ничего не фотографировала. – Чтобы не быть голословной, я даже достала из кармана мобильный телефон, но он отмахнулся.

– Послушайте, я здесь вовсе не от имени редакции, – проговорила я. – Я просто глупый волонтер, который ненавидит свою работу! Раз уж на то пошло, вы сами подобрали меня на парковке и пригласили к себе. Я вам не навязывалась.

– Да, после того как вы меня подкараулили и разбили мою машину.

– И часто вы приглашаете на ужин тех, кто вас караулит?

– Вы первая, – спокойно ответил он.

Затем почесал затылок и посмотрел на меня так, словно сожалел о своем решении.

– Я действительно подумала, что рисунки ваши, – снова сказала я. – Но мне в любом случае не следовало их трогать. Простите.

Мы услышали, как на кухне что-то зашипело. Такой звук обычно издавала вода, выливающаяся на горячую конфорку. Греко бросился на кухню.

– Вам помочь? – спросила я его и, хотя ответа не последовало, пошла за ним следом. Держась за ручки прихватками, он сливал воду из кастрюли с готовыми макаронами. В этой квартире я ожидала омаров, устриц или что-то столь же экстравагантное. Было приятно понимать, что я могла помочь с готовкой. Хотя общая стерильность и чистота на кухне все еще меня смущали. Готовка была в самом разгаре, а кухня оставалась все такой же опрятной. Когда мы готовили дома, кухня становилась больше похожа на зону боевых действий.

– Я не стал добавлять каперсы в соус. Мне показалось, что у вас другой типаж.

Он говорил совершенно искренне, как будто ставил диагноз, и, хотя он попал в яблочко, я не могла не задаться удивленным вопросом, как вообще можно понять, что у человека «каперсный» типаж.

– На психологии и такому учат? – спросила я.

– В медицинском, – поправил он.

– В смысле?

– Я психиатр, а не психолог. Я изучал медицину, а затем стал специалистом по психиатрии и психотерапии. Психологи изучают психологию, а психиатры – медицину.

Я кивнула, хотя меня не интересовали такие тонкости. Психолог, психиатр или специалист по душевному здоровью – разница только в их подготовке. Кроме того, я была уверена, что большинство людей, выбирающих эту профессию, на самом деле хотели вылечить самих себя. Я посмотрела на Греко, который внешне пытался выглядеть уверенно и профессионально, а потом ни с того ни с сего решил пригласить на ужин молодую женщину с парковки. Что произошло в его прошлом, что он решил уйти в терапию?

Пока мы ели, атмосфера между нами оставалась напряженной, наверное, потому, что ни один из нас не знал, чего ожидать от другого. Я не обдумывала, как подведу разговор к девочке, а он переводил тему всякий раз, когда я пыталась начать. Он не собирался ничего рассказывать, поэтому в итоге я сдалась. Если мне хотелось узнать больше, следовало начать с собственного признания.

Скрепя сердце я помогла ему отнести посуду на кухню. Конечно, он отказался от моей помощи, сказав, что помоет все позже. Но я успела узнать о нем достаточно, чтобы понимать, что он был не из тех, кто откладывал мытье посуды в долгий ящик. И для этого мне не нужна степень по психологии или медицине.

– А среди рисунков случайно не встречалась женщина? – спросила я, подставляя тарелки под струю воды, а затем отправляя их в посудомоечную машину.

Он нахмурился. Мне показалось, что он снова отмахнется, сославшись на конфиденциальность информации о пациенте, но после долгой паузы, во время которой он тщательно вытирал руки, он, наконец, спросил:

– С чего вы так решили?

Я вздохнула, отвернулась от посудомоечной машины и сказала, глядя ему в глаза:

– Мою лучшую подругу похитили десять лет назад, а девочка невероятно на нее похожа.

Я все-таки сказала это, Джули. А ведь я хотела сначала поговорить с ребенком. Слишком часто меня называли сумасшедшей из-за различных теорий о причинах твоего исчезновения.

Греко продолжал вытирать руки. Палец за пальцем. Если он и считал мою идею надуманной, то, по крайней мере, не подавал виду. Наверное, по работе в клинике он встречал настолько сумасшедших людей, что его уже невозможно было удивить.

– Десять лет назад? – спросил он и задумчиво отложил полотенце в сторону, стоило мне кивнуть. – Это довольно легкий вопрос. Достаточно только сделать тест ДНК. Вы уже сообщили полиции о своих подозрениях?

– Нет, я надеялась сначала поговорить с вами. – Я не стала упоминать о том, что в прошлом слишком много раз обращалась в полицию со своими подозрениями. На самом деле, я приходила к ним так часто, что они вообще перестали рассматривать мои заявления. – Мне просто нужно знать, может быть, она там, на горе, понимаете? Может, она еще жива!

Джули, ты еще жива? Какого было это услышать? Почувствовать? Я раньше никогда не задавала таких вопросов. Когда я лежала на кушетке перед психологами и врачами, речь всегда шла о том, какая стратегия поможет мне пережить твою смерть и избавиться от чувства вины, что я ощущала. Все считали, что ты умерла, Джули. Потому что только так они могли смириться. Все, даже твои родители смогли жить дальше. Хуже смерти было только одно – невежество тех, кто решил оставить все позади. Я не могла жить с мыслью, что все эти годы ты, возможно, жила с дьяволом и ждала, когда же мы найдем и спасем тебя из его лап, но не осталось никого, кто еще пытался бы тебя найти.

– Она ни разу не рисовала женщин, – сказал Греко, и я старалась избежать его взгляда, который преследовал меня и следил за моей реакцией. Мне просто никогда не нравились психиатры.

– Ты хочешь поговорить о своей подруге? – спросил он. Внезапно он перешел на «ты». Я стала «женщиной на диване».

– Нет.

– Вы, наверное, были тогда маленькими детьми.

– Я сказала, что не хочу об этом говорить.

Он поднял руки в воздух и почти незаметно отступил назад. Натуралист напугал животное и теперь ему нужно было подождать в темноте, прежде чем делать еще один шаг вперед.

– Между прочим, мы не были маленькими детьми, мы были подростками. Нам было по шестнадцать лет, – выплюнула я. – А сейчас мне уже двадцать шесть!

Он ничего не ответил, но по его лицу я поняла, что он думал, что я моложе. Возможно, достаточно взрослая, чтобы водить машину. Своими словами о волонтерстве я лишь подтвердила его предположение.

– Может, вернемся в гостиную? – спросил он немного смущенно. – И выпьем по бокалу вина?

Наверное, мне стоило посмеяться над тем, как переменилось его представление обо мне. Но это был бы очень грустный смех. Как было всегда, когда я думала о тебе, Джули.

Я кивнула и прошла в гостиную, а когда чуть позже Греко вернулся с двумя бокалами вина, название и сорт которого мне ни о чем не говорили, потому что я ничего не понимала в вине, когда мы сели на диван и происходящее перестало казаться сеансом терапии, я вдруг поняла, что говорила о тебе. Я рассказывала ему, какой ты была, и как эта девочка была похожа на тебя, и что я не заметила вашего сходства раньше просто потому, что слишком сильно сосредоточилась на волке. Он кивал, ничуть не смущенный моими словами. И даже спустя час он не говорил, что время истекло и что я делаю заметные успехи.

Он просто ждал, пока я не скажу все, что не хотела говорить, потом снова почесал затылок и наконец сказал:

– Другими словами, мухи изменились, а дерьмо осталось прежним.

Думаю, если бы этот Греко не был психиатром, он бы мне понравился, Джули.