На этот раз все было хуже, чем обычно, потому что на школьном дворе для меня не осталось больше безопасного места и не было фрау Бендер, которая выглянула бы из окна и вмешалась.

Исчезновение фрау Бендер было на моей совести, а весь Альменен превратился в слепое пятно, где никто из взрослых не видел наших страданий и не спешил на помощь. Наоборот, взрослые подстрекали своих детей, своих сыновей, чтобы они подкараулили меня и напали, как только я выйду из супермаркета. Я успел заметить в окне, как отвернулась кассирша и как отворачивались все, кто входил и выходил из супермаркета после меня. Они отводили взгляд и ускоряли шаг, а я лежал на полу, пока меня избивали ногами. Наверное, они думали, что я заслуживал избиения. Что все, кто жил в поселении, заслужили его. Я был первым человеком из поселения, ступившим на территорию Альменена. Мне пришлось спуститься за продуктами, потому что запасы подходили к концу. И потому что отец больше не мог меня остановить.

Он вообще не проронил ни слова с тех пор, как приезжали офицеры. Мы молча присматривали за мамой и так же молча расходились, как будто ничего не произошло. Но мы лишь притворялись.

Я лежал, прижатый щекой к земле, и смотрел, как мои продукты разлетались по улице. Мальчишки разорвали мой рюкзак, вывалили содержимое в грязь и принялись разрывать пакеты с рисом и лапшой, чтобы потом высыпать их мне в лицо, пока двое из них удерживали меня на земле. Следом шли яйца и мука. Меня наказывали, покрывая дегтем и перьями, как в прошлом наказывали преступников, потому что для них я был преступником из прошлого. Сыном преступника. Они и сами пели про это, переделав старый детский стишок:

– Пришел молодой сын преступника, сын преступника, сын преступника, пришел молодой сын преступника, сказал тихонько…[20]

Они всегда становились изобретательными, когда хотели помучить других.

Мука застлала мне глаза, и я отчаянно заморгал. Мимо под уклон дороги прокатилось яблоко, а за ним клубень сельдерея. Кто-то пнул меня в спину. Я вздрогнул, корчась от боли, и двое держащих меня мальчишек не упустили возможности пнуть меня в лицо несколько раз. Я попытался отвернуться, но их измазанные глиной ботинки мелькали со всех сторон. Едва опустошив мой рюкзак, остальные мальчишки присоединились к избиению. Я чувствовал во рту привкус металла, крови. Я сплюнул и закашлялся. На этот раз они были настроены серьезно. Я знал, что они убьют меня.

Один из них наступил мне на голову. Он пинал меня сверху вниз, втаптывая в землю. Сильно. Решительно. Так же обычно затаптывали кротовые норы. С подошвы его ботинка сыпалась грязь, пачкая мне голову.

«Сын преступника» было последним, что я услышал, а последним, о чем я мог думать, была струйка крови, вытекшая у мамы из уха и засохшая тонкой линией на лице, которую я заметил, когда отец принес ее домой. Они выбили моей маме мозги. А теперь они выбили мозги мне. И пусть это были жители деревни, а не горожане, какая разница? Мы с ними никогда не смогли бы ужиться.

И тут мир внезапно накренился. Казалось, что моя голова покатилась вниз по наклонной дороге вслед за яблоками. Из Альменена туда, где находилась Ревекка.