Я начал медленно осознавать происходящее, только когда странный полицейский спросил моего отца, является ли он Грегором Эйснером.

– Грегор Эйснер? – спросил он, отрывая взгляд от своего блокнота, в котором, очевидно, было еще несколько записей и вопросов, но я понятия не имел, каких именно. Я думал, что мой отец исправит допущенную полицейским ошибку, но он кивнул. Он кивнул, а ведь его звали не Грегор Эйснер, а Габриэль Гланцер. Грегор – такого имени у нас никогда не было. Здесь всех звали именами из Библии.

Я огляделся в поисках комиссара Хофера, который стоял перед входом в хижину Авеля и, вероятно, задавал ему те же вопросы, что и странный полицейский моему отцу:

– Где вы были в ночь, когда исчезла фрау Бендер?

– Здесь, – ответил мой отец.

Где же еще он мог быть? В ту ночь была гроза, поэтому все были дома до рассвета. В своих хижинах. Или нет? Мой взгляд двинулся дальше, мимо комиссара Хофера к хижине, где жили Эдит и ее отец.

Отец Эдит был одним из немногих, кто не стоял в дверях. Его нигде не было видно. Эдит, которая до этого стояла со мной рядом с козами, тоже исчезла. Стоило мне вспомнить, как отец Эдит схватил фрау Бендер за руку, как меня охватило дурное предчувствие.

– А ваша жена? – спросил полицейский.

– Она больна, – ответил мой отец, – уже давно.

Полицейский скептически заглянул мимо него в хижину и, конечно, ничего не разглядел. Внутри всегда было темно, потому что оконные щели пропускали слишком мало света. Даже в середине дня внутри дома было темно, словно в медвежьей берлоге. Мнение полицейского о нашем жилище явственно читалось на его лице.

– А это кто? – спросил он и повернулся ко мне. – Это ваш сын?

Он подозвал меня ближе, и я с раздражением подчинился.

– Как тебя зовут?

– Иессей Гланцер, – сказал я, и полицейский принялся искать мое имя в своем списке. Он искал до тех пор, пока мой отец не прочистил горло и, наконец, не поправил:

– Эйснер. Иессей Эйснер.

Только тогда полицейский нашел меня в списке.

– Так ты ученик фрау Бендер, – сказал он. Но я смотрел на отца, который отвел взгляд и посмотрел в пол, словно маленький ребенок.

– Ты знаешь, когда исчезла твоя учительница?

– Да, – ответил я.

– И где ты был?

– Дома.

– Ты можешь подтвердить, что твой отец тоже был дома? Всю ночь?

Мне стало не по себе. У моего отца было другое имя. И у меня тоже. Что вообще я мог подтвердить с уверенностью? Я не проверял, действительно ли мой отец был в постели в грозовую ночь. А знал ли я, где были все остальные? Мы – поселение одиночек. Только когда отец поднял голову и посмотрел мне в глаза, я открыл рот.

– Всю ночь, – подтвердил я.

Полицейский немного поворчал, затем отложил блокнот.

– Ваш сын вообще понимает, что происходит? – спросил он отца. Я заморгал, раздражаясь, но отец продолжал молчать, поэтому полицейский снова обратился ко мне: – Ты знаешь правду или они и тебе рассказывали сказку о религиозном братстве?

Я не знал, что ответить. Сказку о религиозном братстве? Но мы же и были религиозным братством! Одним из старейших. Последним, оставшимся в Европе!

– О чем вы? – прошептал я, и полицейский упорно покачал головой.

– Вы решили даже собственным детям не рассказывать, господин Эйснер? – продолжал расспросы он, а потом, поскольку мой отец все еще стоял, сжав зубы, обратился ко мне: – Твой отец – нарушитель закона. Тюремный ссыльный. Как и все здесь.

Он выпятил подбородок и вызывающе посмотрел на моего отца, ожидая реакции, но ее не последовало. Отец просто стоял с поникшими плечами, а я был поражен. Я все еще был твердо уверен, что возникло какое-то недоразумение. Поэтому я принялся объяснять:

– Лестница Иакова была основана в 1889 году как анабаптистская община, чтобы изгнанные анабаптисты могли вернуться на родину.

– Конечно, – фыркнул полицейский. – А моим отцом был Иисус из Назарета.

Почему он это сказал? И почему мой отец продолжал молчать? Почему он не защищался от обвинений, которые просто не могли быть правдой, не должны были быть правдой. Ведь тогда получалось, что он был преступником. Более того, все, что он мне когда-либо говорил, было ложью!

– Вы живете здесь только потому, что вас больше нигде не примут. Кто захочет делить садовую ограду с заключенными? – спросил полицейский. Казалось, что он начинал получать удовольствие от сложившейся ситуации.

– Я никогда не сидел в тюрьме, – прорычал мой отец. И больше ничего. Из всех обвинений, озвученных полицейским, это было единственным, который отец решил опровергнуть.

Гора, мой мир, внезапно дала трещину, которая стремительно выходила из-под контроля. Как неустойчивый снежный покров, который сорвался, вызывая лавину на склоне.

– Что ж, мне еще многих нужно опросить, – удовлетворенно произнес полицейский. Он развернулся, как будто его долг был выполнен, и пошел к следующему дому. Он еще не знал, что в Лестнице Иакова было не принято говорить.

Отец старался не встречаться со мной взглядом и, развернувшись, прихрамывая, пошел в дом. Я не шел за ним, не расспрашивал подробностей. Не спрашивал я и Хофера, когда он подошел ко мне после опроса других жителей и успокаивающе похлопал меня по плечу. Я почувствовал похлопывание мимоходом, словно что-то отдаленное, потому что все еще стоял, застыв на месте, и смотрел на хижину незнакомца, который когда-то был моим отцом. Незнакомца, который, не сказав ни слова, вернулся в дом и закрыл дверь. Грегор Эйснер.

– Мне очень жаль, – сказал комиссар Хофер. Он и сам выглядел не очень хорошо. – Жаль, что тебе приходится проходить через это.

Он снова похлопал меня по плечу, и затем понизил голос:

– Кстати, я все еще занимаюсь делом Ревекки, – прошептал он, и смысл его слов, наконец, пробился через туман в моей голове.

Я вышел из ступора и повернулся к нему лицом. Он продолжал:

– Я узнал имя и адрес монтажника, который установил антенну, и позвонил ему напрямую. Ревекка с ним, с ней все в порядке.

Мои глаза расширились от удивления.

– По телефону парень говорил вполне прилично, – продолжал комиссар Хофер. – Я проверил его. У него нет судимостей. Это уже кое-что, не так ли?

Я нерешительно кивнул. У него не было судимостей. Хоть что-то. Хотя бы о нем так можно было сказать, в отличие от моего отца и остальных присутствующих.

– Если хочешь, я могу лично съездить к нему в ближайшие несколько дней, – сказал комиссар Хофер. – Просто сейчас много дел из-за расследования.

На его лице читалось раскаяние. Я заметил, что на лбу у него пролегла складка, вероятно, из-за беспокойства за фрау Бендер.

– Мы просто обязаны найти ее!

Я удивился отчаянию, прозвучавшему в его голосе. Может быть, он знал фрау Бендер. Может, она ему нравилась.

Я кивнул.

– Спасибо.

Комиссар похлопал меня по плечу в третий раз. Когда они с коллегой ушли, они забрали с собой и нашу религию. Ту предполагаемую религию, которая объединяла нас. Историю наших великих предков. Они забрали с собой все истории и сказки, которые нам когда-то рассказывали, и оставили лишь бесплодное, враждебное поселение. Мой взгляд остановился на часовне, которая стала всего лишь манекеном, как и наша религия, и наш священник, которого я нигде не видел. Как и Эдит с ее отцом, который исчез с места происшествия, как только увидел полицейский вертолет. Что он скрывал? И что скрывал мой отец? Знала ли мама, когда переехала сюда из Альменена ради него? Рассказал ли он ей позже? Может, поэтому она и пыталась сбежать из поселения?

Дверь в хижину открылась, и оттуда вышел отец. Он видел, что я стоял на том же месте. Точнее, там стояла груда осколков, в которую я превратился. Но отец тоже выглядел разбитым. Его плечи поникли. Я ждал, что он сделает первый шаг, что он подойдет ко мне и скажет что-нибудь, пусть даже и простое «Иессей!». Но мое имя, как и все остальное, просто потеряло смысл.

Иессей – библейское имя, означающее «дар Божий». Но никакого Бога здесь не существовало. Мы были лишь поселением людей, которым больше нигде не было места из-за того, что они совершили плохие поступки. Как и сказал полицейский, никто не захочет жить по соседству с преступником. Не важно, как долго человек сидел в тюрьме за совершенное преступление. Тюрьма не стирала сделанного. Она не меняла сущность человека. То, что к нам приходили два офицера полиции и спрашивали о нашем алиби на ночь исчезновения фрау Бендер, было лишним тому подтверждением. Тюремное заключение могло быть временным, но клеймо преступника оставалось навсегда.

Сколько времени отсидел отец? Какой проступок нужно было совершить, чтобы попасть в тюрьму? Туда ведь не сажают за то, что своровал компакт-диск, правда ведь? На ум приходили убийства, тяжкие телесные повреждения, изнасилования, похищения, ограбления и прочие серьезные проступки. Смог бы я двигаться дальше, зная, что мой отец – убийца?

Он отвернулся и зашел назад в хижину, и, хотя всего пару секунд назад я не хотел отпускать его без ответов, я не останавливал его. Ради его защиты или ради моей – я не знал. Я ни о чем не мог его расспросить. По крайней мере, не сегодня. Для одного дня было уже достаточно осколков.

Внезапно я вспомнил, с какой враждебностью жители Лестницы Иакова относились к фрау Бендер. Как мой отец называл ее сукой. Не сомневаюсь, все считали, что эту горожанку нужно было отчитать до того, как она обратится в отдел по делам молодежи или еще куда-нибудь.

Горожанка. Одна из тех плохих людей, которые умеют только врать, бить и издеваться. Прямо как тот парень, который разбил моей матери голову до крови. Разве это не являлось достаточным доказательством того, что рассказы о горожанах правдивы? Мой взгляд блуждал по хижине, которая оказалась просто еще одной тюремной камерой посреди гор. Правда. Что это на самом деле такое? Как я мог рассуждать об истине, если даже мое имя было ложью, место, в котором я жил все это время, личность моего отца?

Я чувствовал жар, поднимавшийся по шее к голове. Это была мысль, которую я не мог осознать из-за хаоса, творившегося у меня в мыслях. Воспоминание о том, как отец привез маму домой, о ее лице, усыпанном синяками и засохшими струйками крови, бегущими от левого уха по щеке. Отец сказал, что только что спас ее. От злых горожан, из-за которых мама и заболела.

Злые горожане. Если все, что я знал о Лестнице Иакова было ложью, то что же на самом деле я знал о городе?

Где на самом деле жило зло?

Полицейский, который допрашивал нас с отцом, сказал, что это была обычная проверка. Чисто стандартная процедура. Но такая, которая, конечно, не проводилась в других деревнях и поселениях. Потому что все знали, где нужно искать зло.

Меня зовут Иессей Эйснер, я сын преступника, и зло живет во мне. Вот где правда.