В поселении все знают, что делать при огнестрельном ранении. Я сразу же очистил папину ногу, продезинфицировал рану спиртом и перевязал, но пройдут месяцы, прежде чем он сможет наступать на нее, не то что ходить. Я слышал, как он стонал от боли по ночам и ворочался в постели. Его страдания пробуждали во мне вину, от отчаяния перераставшую в тошноту. Это все из-за меня. И не только папина нога.

Сначала Ревекка, которой я должен был открыть глаза на ее дурацкие мечты о побеге с антеннщиком. Потом фрау Бендер, перед которой я захлопнул дверь, хотя она пришла в поселение только из-за меня. И вот отец.

Он не стал спрашивать, что на меня нашло в лесу. Да и не нужно было. Он прекрасно понял все самостоятельно, сопоставив между собой факты, как обычно делали все в поселении. Он понял, что я выкормил врага и договорился с ним. Что в ту ночь я стоял посреди комнаты не потому, что хотел пойти на охоту вместе с отцом, а чтобы улизнуть из дома. Наверное, он решил, что я, как Ревекка и мать, хотел убежать из дома в город.

В итоге отец велел мне работать так, будто я подстрелил ему не только ногу, но и обе руки. Мне пришлось присматривать за мамой, ухаживать за садом и скотом. Я сидел и следил за козами, а отец за мной. Мы молчали, погруженные в безжалостный разговор с самими собой, и смотрели на горные вершины и лес, который медленно окрашивался в осенние цвета и в котором мой волк боролся за свою жизнь. Хотя, возможно, я не мог называть его своим после того, как заставил сбежать с подстреленной лапой. Наверное, Бунтарь решил снова стать невидимым, а я не знал, радоваться этому или плакать. Если Бунтарь снова придет к дому, то отец убьет его, а если убежит в лес, то я потеряю своего последнего друга. Последнего союзника.

Ревекка. Фрау Бендер. Бунтарь. Я потеряю всех.

И только я всему виной.

Только бы найти возможность спуститься в деревню и поговорить с комиссаром Хофером.