Я больше не видела солнечного света и не могла различить дни и ночи. Сквозь щели в двери подвала проникал только рассеянный свет лампы с площадки лестницы, когда он щелкал выключателем и спускался ко мне. Все зависело лишь от него, и мое тело подстроилось под его ритм. Его приходы и уходы стали для меня днем и ночью. Я жила под его домом, словно животное, которое он кормил и время от времени выводил поиграть. В темноте я исследовала свой новый дом: грубые каменные стены, походный туалет в углу, который я поначалу приняла за пластиковую коробку, настенные полки с вином. Иногда он спускался и выбирал бутылку. Он доставал одну за другой с полок, читал этикетки, хмурился и ставил бутылки обратно. Интересно, выбирал ли он меня с такой же тщательностью? Иногда он и на меня смотрел, словно я была еще одной этикеткой, с которой стоило свериться. Но в остальном обращал на меня внимание, только когда хотел поиграть.

– Ревекка, хочешь поиграть?

У меня не было желания играть, потому что все его игры были жестоки. Этот несчастный лабиринт с бесконечными развилками, очередными тупиками, а в конце только рывок за ногу, и снова меня утаскивают назад по туннелям. Всегда слишком быстро, и потому стены оказываются слишком твердыми, а проходы узкими. Туннель стал моим кошмаром. А для него – это игровое поле. Я прощупала синяки на теле, пульсирующие болью даже от легкого нежного поглаживания кончиками пальцев.

Он нашел вино и обернулся. По его выражению лица я видела, что у него было игривое настроение. С таким же выражением лица он обычно стоял перед лабиринтом и пристегивал железный крюк к наручникам на моей лодыжке. Потом он похлопывал по электрической веревочной лебедке рядом с собой, словно по спине хорошо воспитанной лошади и говорил мне: «Ну что ж, Ревекка, давай попробуем еще раз».

Я не знала, сколько еще мне нужно было повторить ему, что никогда не найду выход. И что я не хотела играть.

– Ты же знаешь, как играть в жмурки, Ревекка?

Я закрыла глаза. Нет, я такой игры не знала. Я вообще не знала ни одной игры, о которой он говорил. И если люди в городе проводили время за такими играми, то я понимала, почему нас всегда предостерегали от встречи с горожанами. Разве не поэтому мне всегда говорили, чтобы я оставалась на горе? Какой же ты была глупой, Ревекка. Почему ты не осталась на горе?

Он повязал мне на голову шарф, закрывая глаза. От материи несло страхом. Я чуяла его так же явно, как понимала, что ее уже надевали до меня. Я была не первой, кому приходилось играть в эту игру. Других тоже заставляли карабкаться по туннелю, через гору? Где же они теперь? Их отпустили, когда они нашли выход? Ведь в этом суть игры, правда же? Найти выход.

Я стояла и дрожала. Шарф вокруг моей головы был затянут так туго, что резал глаза, вместо того чтобы просто закрывать их. Мне оставалось лишь прислушиваться, различая его шаги. Раздался звук открываемой бутылки, знакомое бульканье. Я содрогнулась от одного этого звука, хотя я уже давно не видела, как мать напивалась дешевым вином из картонной коробки, заменившей со временем стеклянные бутылки. А потом она покупала и более крепкий алкоголь. Он был прозрачным и им напиваться было проще, хотя стоил он так же дешево.

Плеск вина в бокале тоже был мне знаком слишком хорошо. Он знал о пьянстве моей матери. Он прекрасно понимал, насколько мучителен для меня этот звук. Ведь ему нравилось мучить меня, даже если он говорил обратное.

Ножки стула скрежетнули по полу. Вероятно, он сел.

– Покрутись, – сказал он.

Я задрожала, но осталась неподвижна.

– По-кру-тись, – по слогам приказал он. У него хорошо получалось отдавать четкие приказы: «найди выход», «покрутись». Настолько понятные слова. Но даже в Лестнице Иакова я не слушала того, что мне говорили. Вот из-за чего я оказалась здесь. Меня наказывали за то, что я не слушала, чему меня учили. За то, что я хотела свободы.

Он схватил меня за плечи, и я от неожиданности вскрикнула. Кожа ныла от многочисленных ссадин, которые остались после того, как меня волоком протащили по туннелю, а плечо болело в том месте, которым я в последний раз ударилась о каменные стены. Он кружил меня, крепче прижимая к себе, чтобы я не упала, спотыкаясь о собственные ноги. Слишком быстро, снова слишком быстро. Так же, как и в лабиринте. Я потеряла ориентацию в пространстве, и меня начало подташнивать, поэтому когда он, наконец, отпустил меня, я сделала несколько неустойчивых шагов и с силой впечаталась в каменную стену. Снова. Прижала руку к разбитому лицу и носу, пытаясь сдержать струящуюся кровь.

– Встань на колени, – приказал голос за моей спиной. Снова простые, понятные слова. В этот раз я подчинилась и, дрожа, опустилась на пол. У меня болели колени. Так же они ныли, когда я ползла по туннелю. Так вот как выглядела свобода, за которую я так боролась. Я чувствовала, как он склонялся надо мной, как его голова приближалась к моей, и не сдержала всхлипа.

– Найди меня.

Я вздрогнула от его шепота, коснувшегося уха. Затем он очень тихо, крадучись двинулся прочь. Наверное, он снял обувь, чтобы я не услышала его шагов.

Покрутись.

Встань на колени.

Найди меня.

Найди выход.

Он любил игры, в которых мне нужно было что-то найти.

– Холодно, – откуда-то сказал он. Я приостановилась, медля, а затем медленно поползла дальше.

– Холодно, – снова сказал он, на этот раз его голос звучал очень строго. Я снова остановилась. Что, черт возьми, он имел в виду? В комнате холодно. Мне холодно. Горный лабиринт холодный. Но его голос доносился с другой стороны. Как была на четвереньках, я развернулась и поползла в другую сторону.

– Теплее, – сказал он. – Теплее.

И тут я поняла суть игры. Я продолжила ползти в том же направлении, но он, наверное, ушел в другое место, потому что его голос раздался откуда-то сбоку.

– Холодно, – повторил он. А потом, когда я в третий раз поменяла направление и поползла в сторону его голоса, «холодно» раздалось уже с другой стороны. Холодно. Я попыталась выглянуть из-под повязки, но не могла пошевелить веками – они были крепко прижаты повязкой. Я снова оказалась в лабиринте. Слепая, уязвимая, искала что-то, до чего, очевидно, не могла дотянуться. Потому что я была слишком глупой, или потому что до цели невозможно было добраться. Был ли вообще выход из горного лабиринта? Может, на это он намекал? Неужели он играл в игру, в которую я никогда не смогла бы выиграть? Я пыталась нащупать путь по полу. Колени полыхали болью. Я всхлипывала снова и снова. Я не знала, как долго мы танцевали этот дьявольский танец, как долго я рыдала, прежде чем он, наконец, снова сказал «теплее». Я задержала дыхание и замерла.

– Теплее, – повторил он, и, когда я подползла ближе, он не отпрыгнул в другую сторону, а остался на месте. – Теплее, – говорил он. – Теплее.

В его голосе звучало ожидание, волнение. И я тоже почувствовала волнение. Я ползала так долго, что почти торжествовала от своего крошечного успеха. Мне было все равно, его искать или выход из лабиринта. Вот чего он добивался. Неважно, как сильно тебе не хотелось играть, в конце концов ты делаешь все возможное, чтобы достичь цели. Мои руки наткнулись на ножку стула. Он снова сел. Последнее «горячо» прозвучало как стон.

– Вот твоя награда, Ревекка, – сказал он, направляя мою руку.

Я замерла, попыталась отдернуть руку, но он держал меня за запястье. Мне стало плохо. Я нащупала пальцами повязку на глазах, сорвала ее, но стало только хуже. Он расстегнул брюки, а в другой руке все еще держал бокал с вином, отчего жидкость плескалась в нем при каждом движении. Я боролась с тошнотой, пыталась вырваться, но он сжимал мои пальцы и стонал, глядя в потолок. Меня едва не вырвало, когда что-то липкое попало на наши руки. А потом все стихло, остался лишь звук его дыхания, глубокого и удовлетворенного, я же вообще не могла вздохнуть.

Он встал с кресла и погладил меня по волосам:

– Спасибо, что подыграла мне, Ревекка.

Тошнота все еще тяжело тянула желудок, но стыд был гораздо сильнее. Он был прав. Я действительно подыграла ему. Я подчинилась правилам игры, последовала за его голосом. Разве я не была счастлива, когда, наконец, приблизилась к своей цели? Когда подошла ближе к нему?

Теплее, Ревекка, теплее…

Он любил играть в «Кошки-мышки». Я свернулась калачиком на полу, маленькая, как личинка, и не чувствовала к себе ничего, кроме отвращения. Я сама была во всем виновата. Это я пришла к нему, а не наоборот. Я играла в его игры. Ему стоило только пообещать мне немного тепла, и я с радостью приползла к нему. Я хотела новой жизни, и я ее получила.