В воздухе витало напряжение. Будто среди взрослых прорастало подозрение, которое никто не решался произнести вслух. Мне хотелось встряхнуть каждого и спросить: «Что происходит? Что вы знаете? О чем умалчиваете?» Но я, конечно, этого не делал.

Вместо этого я цеплялся за мысль, что фрау Бендер уже нашли, и она поправлялась у себя дома. Я не знал, почему никто из нас не покидал поселения с тех пор, как вертолет принялся наворачивать круги над горами. Исчезновение Ревекки и фрау Бендер как-то повлияло на отца. Он держал меня дома, словно в плену. Мне казалось, он боялся, что я тоже сбегу от него. В городскую школу или тот интернат, про который говорила фрау Бендер. Как будто это было так просто.

Мой отец жил на горе с самого рождения, но уже давно не ходил в школу и не общался с жителями деревни. Он даже не представлял, насколько усложнились процессы за пределами поселения. И было не важно, как часто я пытался убедить его, что просто хочу забрать почту или купить продукты. Или сходить в полицейский участок в надежде столкнуться с комиссаром Хофером и расспросить его о Ревекке. Отец всегда находил для меня задание, которое считал гораздо важнее и которое позволяло ему держать меня в пределах видимости. Как будто могло быть что-то важнее Ревекки.

Я не мог уснуть и ворочался в постели нашей гостиной между кухонным столом и печной трубой.

Другие жители тоже ждали, когда я вернусь в деревню, потому что многое в поселении зависело от их поручений. Но никто не смог переспорить моего упрямого отца, а он утверждал, что мы прекрасно могли прожить еще месяц на том, что у нас было.

Один месяц! Я не мог ждать целый месяц, чтобы узнать, что случилось с Ревеккой. Если отец не хотел отпускать меня днем, то я готов был убежать в деревню ночью. Я бы побежал к мэру и сказал, что мне срочно нужно поговорить с его сыном. Мне не хотелось будить мэра посреди ночи, но ничего другого я так и не смог придумать. Мэр всегда был готов нас выслушать.

Я выскользнул из постели и выглянул в узкое окно. Небо было безоблачным, а луна была похожа на бледный круг сыра. Было достаточно светло, чтобы разглядеть тропинку, ведущую к лесу. Мне стало холодно из-за просачивающегося сквозь щели сквозняка, и я уже собирался одеться, как услышал снаружи громкий вой. Я вздрогнул от испуга. Бунтарь! Его я узнал бы из сотен других волков. И похоже, он был совсем рядом. У волков был настолько тонкий нюх, что я легко мог себе представить, что он учуял меня, хоть я и простоял у окна лишь пару мгновений. Только бы он не пытался отыскать меня, ведь я не приходил к нему несколько дней. Стая была самым главным в жизни волка, а для Бунтаря его стаей был я.

Я быстро натянул штаны и свитер поверх пижамы. Бунтарь снова протяжно завыл. Я закрыл глаза и молил, чтобы он затих. Раз уж я все равно собрался спуститься в Альменен, то я мог заодно навестить его в лесу. Я взял фонарик и в носках прокрался к двери, но стоило мне попытаться тихонько приоткрыть ее, как заметил тень слева от себя. Я вздрогнул и посвятил фонариком. Конус света осветил проем родительской спальни, в которой стоял мой отец. Я затаил дыхание от мысли, что, наверное, он услышал меня и догадался, что я задумал. Отец смотрел на меня так же удивленно, как и я на него. Он был одет и нес ружье на плече. Сердце у меня ушло в пятки.

– Значит, ты тоже его слышал, – пробормотал отец.

Я не сразу понял, что он имел в виду. Затем я нерешительно кивнул. Фонарик в моей руке начал подрагивать.

– Ладно. – Отец кивнул в сторону входной двери и продолжил шепотом, чтобы не разбудить маму: – Давай поймаем зверя, пока он не сожрал еще одну нашу козу.

Не так давно я уже оказывался в подобной ситуации. Тогда все закончилось смертью волчицы, давшей жизнь Бунтарю. А теперь я был вынужден охотится и на него самого. Я смотрел на отца. С ружьем на спине он продолжал продираться сквозь заросли бок о бок со мной. Мы освещали землю фонариком в поисках следов. Мы прислушивались к звукам вокруг: отец с нетерпеливым ожиданием охотника, а я с учащенным сердцебиением преследуемого. Он надеялся увидеть волка, а я надеялся, что Бунтарь не будет лезть на рожон. Но он, конечно, поступил по-своему.

Отец, должно быть, и сам удивился, как быстро мы нашли волка. Вернее, как быстро Бунтарь нашел нас. Он внезапно появился между деревьями. В отличие от обремененного щенятами тела матери, его серый подтянутый торс был создан для бега по лесу. Но Бунтарь не убегал. Он выжидающе сделал пару шагов в мою сторону. Я закрыл глаза и взмолился, чтобы он уходил. Пожалуйста, прошу тебя! Но он продолжал стоять среди деревьев, даже когда я открыл глаза.

Папа жестом приказал мне укрыться за кустами, отчего мне захотелось возмущенно фыркнуть. Что за ерунда? На таком расстоянии любой волк уже раз пять успел бы нас заметить. Но мне все равно пришлось присесть рядом с ним, потому что выбора у меня не было. Я обязан был отыгрывать свою роль, если не хотел, чтобы он догадался, что я вырастил врага за его спиной.

Отец был взволнован. Он снял винтовку с плеча, а я ощупывал землю, загребая рукой комья грязи. Не знаю, что я собирался с ними делать. Бросить в Бунтаря? Или швырнуть отцу в лицо? Но я не мог придумать правдоподобного оправдания ни тому, ни другому. Мы были на охоте, поэтому я обязан был играть на стороне отца, как любой хороший сын. Он ни за что не простил бы меня, если бы я переметнулся на сторону волка. А если узнает, что я жертвовал нашими запасами, чтобы выкормить волчонка… Нам нужны были козы. Грязь сочилась между пальцами, и я крепко сжал кулак. Бунтарь выжидающе посмотрел на меня и сделал пару шагов навстречу, наверное посчитав, что я играю с ним и что прячусь, только чтобы внезапно выпрыгнуть из кустов и подурачиться.

Внезапно отец толкнул меня в бок и попытался передать мне ружье. Во мне все оборвалось: он хотел, чтобы я убил своего волка. Ружье выскользнуло из ослабевших пальцев и беззвучно опустилось на землю. Отец нетерпеливо повернул голову в сторону Бунтаря. В его взгляде читалось: «Давай, сынок. Он так близко, что даже ты сможешь его подстрелить!» Я понимал, как бы он гордился, если бы его единственный сын, ни разу не попавший ни во что крупнее консервной банки на заднем дворе, смог убить волка. Когда-нибудь мне нужно будет охотиться, чтобы добыть еду для него и матери. Мне придется заботиться о папиных козах и защищать их от волков. Папа не понимал, что я плохо охотился вовсе не из-за недостатка навыков. И никогда не поймет.

Отец ждал с нетерпением. Я очень медленно взял ружье из его рук. Сколько гордости было в его взгляде! Я сглотнул и вскинул ружье, как он показывал мне сотни раз. Приклад к плечу, целиться одним глазом, испачканную руку положить на спусковой крючок. Внутри меня еще теплилась надежда, что Бунтарь поймет, что это не игра. Почему он не разворачивается и не убегает, черт возьми? Разве животные не чуют опасность? Но он ее не чувствует. Бунтарь видит перед собой свою стаю, своего брата, который вырастил его. Каким глупцом я был, решив завести волка, приручить его в месте, где все охотятся на волков. Когда кормил его козьим молоком с рук, я думал, что смогу спасти его, но я подписал ему смертный приговор в тот же день.

Проваливай, черт возьми! Мне казалось, что я заплачу от отчаяния.

Бунтарь стоял неподвижно, словно мишень, и так близко, что промахнуться было практически невозможно. Нужно было быть слепым, чтобы не попасть в этого волка. Слепым. Я закрыл глаза. Лучше пусть он умрет от моей руки, чем от чужой. Ведь именно я во всем виноват.

– Стреляй же, – хрипло пробормотал отец.

Я выстрелил, не открывая глаз. Раздался оглушительно громкий выстрел, раскатистым эхом разнесшийся по горам. Ему вторили испуганные вороны. Они закаркали и поспешно взлетели ввысь, чтобы тут же упасть на землю. Где был охотник, там была смерть. Вороны это знали. Я чувствовал, как отец рядом со мной от волнения выпрыгнул из укрытия, и открыл глаза. Я задел его. Мое сердце разрывалось на части от вида того, как Бунтарь, скуля и прихрамывая, уходит.

– Что ты творишь, малец?! – Отец вцепился в ружье и попытался вырвать его у меня из рук, но я больше не хотел его отдавать. Я цеплялся за рукоять, словно за спасительную ветку, висящую над пропастью. Отец с рыком оттолкнул меня в сторону, и я упал на землю. Он вскинул ружье. У Бунтаря была небольшая фора, но он все равно не успел убежать достаточно далеко. Хороший охотник все равно мог его подстрелить. А отец был прекрасным охотником. Не раздумывая, я вскочил на ноги и кинулся на ружье отца в тот самый момент, как он нажал на курок. Я грудью упал на ствол ружья, и он был насколько раскаленным, что на секунду мне показалось, что пуля прошила меня насквозь. Пуля метнулась в землю, и отец закричал. Нет, не в землю, понял я. В папину ногу. Он выстрелил себе в ногу. Я прострелил отцу ногу.

Отец ревел не своим голосом. Его лицо исказилось от боли, и он упал, а я в недоумении посветил фонариком на черную дыру, зияющую в его ботинке. Отец стонал от боли и ругался, но я был настолько потрясен, что не мог пошевелиться. Мои мысли бешено метались в голове, наталкиваясь друг на друга, пока их не вытеснила одна-единственная мысль: отец меня убьет. Он обязан убить меня. У него нет другого выхода. Я бы мог объяснить ему, почему не сумел попасть в Бунтаря. Я бы смирился с тем, что меня до конца моих дней считали бы неудачником, который не смог попасть в цель, стоящую прямо перед ним. Но я не могу объяснить, почему бросился на линию огня в момент выстрела. Зачем рисковал собой, чуть не поймав пулю, и случайно прострелил ему ногу. Я не мог этого объяснить. Отец поймет. Он поймет, что Бунтарь не был обычным волком и что у нас с ним сложились особые отношения. Отец будет охотиться на него с еще большим остервенением. И если отец не убьет меня, то Бунтаря он убьет однозначно.

А его смерть была для меня равносильна собственной гибели.