Дверь мне открыл сам мэр Хофер. Я не ожидала этого, наверное, потому что представляла, что у мэра обязательно должна быть домработница, а еще он обязательно должен носить орденскую ленту. Вопреки моим ожиданиям, мэр Хофер был одет в широкие брюки, вязаный жилет и обычные тапочки. Это был пожилой джентльмен, который, несмотря на удивление, сразу же пригласил меня в дом.

Первое, к чему мне пришлось привыкнуть, когда я приехала в Альменен, – что кто угодно мог появится у меня на пороге в любую минуту. Меня до сих пор удивляла простота здешней системы: не нужно было звонить заранее или неделями ждать встречи, можно было просто прийти и позвонить в дверь. Если никого не было дома, то можно было зайти немного позже. Проще некуда. С друзьями в городе я могла увидеться не чаще одного раза в несколько недель, несмотря на помощь Doodle, Google и других планировщиков, популярных среди горожан. И причина крылась вовсе не в количестве работы, потому что в деревне никто никогда не сидел без дела. Я успела в этом убедиться.

Изнутри дом Хоферов напоминал краеведческий музей. Пол, стены и потолки гостиной были отделаны деревом. Мебель с виду казалась антикварной, и у меня не было сомнений, что она прослужила не одно поколение. Над столом висела люстра без лишних изысков и показного лоска. Наверное, такая же могла бы висеть в охотничьем домике. Стены были увешаны фотографиями в рамках. На большинстве из них был Хофер с сыном – Мартином, если мне не изменяла память – и женщиной, которую я до этого не встречала в Альменене. Возможно, они с Хофером развелись или она умерла. Стоило заранее выяснить наверняка, что с ней сталось, чтобы не наломать дров.

– Я как раз сделал кофе. А еще есть пирог. Не хотите кусочек?

Я улыбнулась. В Альменене, к кому бы ты ни пришел, всегда можно было рассчитывать на свежесваренный кофе и как минимум один вид пирога.

– С удовольствием, – ответила я. Пока Хофер возился на кухне, я внимательно рассматривала стены, увешанные сертификатами, старыми черно-белыми фотографиями мужчин, стоящих на лестнице в черных фраках, шляпах, с тростями и часовыми цепочками. На другой, очень размытой фотографии был изображен мужчина в скалолазном снаряжении, взбирающийся на вершину.

– Это мой отец, – пояснил Хофер, внезапно снова оказавшись у меня за спиной. – Тоже мэр Альменена. Ледник, на который он поднимается, называется «Обер-Швeрце». Необузданная зверюга, – улыбнулся он. – Это темная заснеженная вершина, которую можно увидеть с деревенской площади правее от церковной башни.

Я кивнула, делая вид, что вспомнила. Честно говоря, окружающие нас горы казались мне одинаковыми. Однажды я решила сделать небольшой круг по окрестным тропкам, но они так круто уходили вверх, что дневная прогулка грозила перерасти в горный поход. Мы были буквально окружены двухтысячеметровыми пиками.

– Прошу вас.

На столике гостиной стоял кофейник и два куска пирога на тарелках, расписанных цветами. Пирог наверняка был ореховым и, без сомнений, из цельнозерновой муки, как и вся выпечка в городе. Хлеб и пирожные в Альменене были совсем не похожи на те, к которым я привыкла у себя на родине. Они были массивные и темные, как атмосфера в домах и как старый кожаный диван, на который приглашающе указал Хофер. Я села на холодную кожу, а он устроился в кресле напротив меня.

– Уже успели освоиться у нас в Альменене? Городскому жителю, должно быть, сложно свыкнутся со столь значительными переменами?

– Нелегко, вы правы, – призналась я. – Но все были такими дружелюбными, что освоиться было несложно.

Я решила не уточнять, что «все» не включали пожилых дам в деревне, чьи многозначительные взгляды вынудили меня изменить свой стиль в одежде в первые же дни. И родители учеников, которые скептически относились к моим методам обучения и нововведениям. Хотя Хофер и сам все прекрасно понимал, потому что в таком маленьком городе все обо всем знали.

– Как вам дом Карлсенов? – спросил он. – Вам нужна помощь с ремонтом?

Я невольно вспомнила про сломанные жалюзи, неисправный свет в ванной, протекающую лейку душа и неработающую плиту, из-за которой мне вот уже две недели приходилось питаться холодными блюдами, но ответила:

– Благодарю, я справляюсь.

Он недоверчиво вздернул бровь.

– Я серьезно, если вам нужна помощь, у нас в деревне есть несколько человек, которые могут помочь. В конце концов, дом уже давно пустует.

Представляю, как бы на меня посмотрели соседи в моем прошлом доме, если бы я постучалась к ним и попросила их помочь починить кухонную плиту. На самом деле, с большинством из них я ни разу не говорила.

– Честно говоря, есть пара моментов, но я уже позвонила в компанию, которая сможет прислать своего специалиста.

– Из другого города? – По интонации Хофера я поняла, что он не сомневался в точности своей догадки. Я улыбнулась.

– Да. Но пока никто со мной не связался.

– Неудивительно. – Он ткнул вилкой в пирог. – Что вы хотите отремонтировать?

Я не сдержала смеха:

– Можно сказать, почти все.

– Вам стоило сразу прийти ко мне. Я пришлю кого-нибудь.

– Спасибо, это очень мило с вашей стороны. – Я сунула в рот кусок пирога с ореховым терпким вкусом.

– Нам бы хотелось, чтобы вы чувствовали себя как дома и остались с нами надолго. Школьникам ни к чему частые перемены.

От шока я поперхнулась крошками и закашлялась. Вопреки ожиданиям мэра, я не планировала оставаться в Альменене надолго. Я и приехала в город лишь потому, что из-за «посттравматического расстройства» меня насильно перевели в «более спокойное» место.

В моей прошлой школе произошло массовое убийство. На девять часов я стала заложником собственного ученика: психически неуравновешенного и расстроенного пятнадцатилетнего подростка, который незаконно раздобыл огнестрельное оружие и убивал по одному человеку из школьного персонала каждый раз, когда звенел звонок. Это был по праву самый трагический случай в истории страны.

Моя фотография попала во все газеты в прошлом году (именно тогда произошла трагедия) под заголовком «Жертва номер девятнадцать». Я была следующей в очереди, и дуло пистолета уже касалось моего виска в ожидании девятнадцатого звонка, когда полиции, наконец, удалось усмирить мальчика. Я стала трагической героиней таблоидов, и каждый мой шаг в школе переосмысливался.

Я была уверена, что Хофер знал мою историю и считал, что с подобным опытом не стоило возвращаться в крупную школу. Но он ошибался. Я была горожанкой до мозга костей. В деревне, в окружении коров, гор и цельнозерновых продуктов, я чувствовала себя не в своей тарелке.

– К слову об учениках, – начала я, пользуясь случаем и переходя к истинной цели своего визита. – Мне кажется, что одному из учеников было бы полезнее пойти в среднюю школу. В городе.

Я достала из сумки копии сочинений Иессея и положила их на стол между тарелками с пирогом. Хофер с интересом подался вперед.

– Его успеваемость выше среднего по всем предметам, – продолжала я. – Но особенно впечатляют его сочинения. Я не встречала еще ни одного подростка, который бы так излагал свои мысли.

– И кто же он, позвольте узнать?

– Его зовут Иессей Гланцер.

Мэр поднял голову и какое-то время молча смотрел на меня. Затем он взял со стола сочинение и принялся читать его более внимательно, откинувшись на спинку стула. Его лицо полностью скрылось за листами бумаги.

– Вы знаете, что Иессей из того поселения…

– Лестница Иакова, – перебил меня Хофер, не опуская листов. – Конечно, знаю. Как мэр, я отвечаю в том числе и за поселение.

– В таком случае, думаю, вы знаете, что у детей из поселения, Иессея и Ревекки… Кхм, что у них нет документов для регистрации в здешней школе…

Он остановил меня жестом, продолжая внимательно читать сочинение, и я раздраженно замолчала. Он читал, перелистывая, словно изучал каждое предложение.

– Действительно невероятно, – наконец заключил он. Его голос звучал почти гордо. Я кивнула.

– Поэтому я бы очень хотела перевести Иессея в школу, где ему помогли бы развить его талант. Но без оригиналов документов я даже не могу помочь ему с заявлением. Ведь на сегодняшний день по бумагам выходит, что он не закончил ни одного года обучения!

– Хм… – Мэр Хофер, наконец, опустил сочинение и почесал затылок. – Все не так просто. У нас была особая договоренность с родителями детей из Лестницы Иакова, чтобы они хотя бы согласились привести детей в государственную школу.

– Особая договоренность?

– Видите ли, в анабаптистских общинах детей обычно отдают в специальные анабаптистские школы. Поскольку в Лестнице Иакова таких нет, нам пришлось уговаривать родителей водить детей к нам на время обучения. Убедить их было непросто. Да и раздражать их лишней бумажной волокитой никто не хотел.

– Бумажной волокитой? Господин Хофер, я сейчас говорю не о результатах вступительного экзамена для зачисления в класс, хотя, конечно, и его было бы неплохо иметь. Но у меня нет даже копии приказа о зачислении в школу, не говоря уже об удостоверении личности! Ни от детей, ни от их законных представителей!

– Которых мы здесь называем родителями, – спокойно сказал Хофер. Я пристально посмотрела на него. Он что, правда пытался выставить меня педанткой?

Хофер с теплом сложил сочинения и положил на подлокотник своего кресла.

– Послушайте, фрау Бендер. Я понимаю, что вы очень стараетесь ради наших детей, но жизнь в деревне отличается от жизни в городе. Нам не нужно заполнять сотни документов, потому то все и так знают, что ребенок ходит в школу и откуда он родом. Все это имеет смысл в анонимности города, а не у нас.

– Ну, если вы хотите, чтобы я помогла Иессею перевестись в ту городскую школу…

– А стоит ли это делать? – спросил Хофер. – Вы говорили с Иессеем? Он сам-то этого хочет?

– Как вам сказать…

– И даже если бы он захотел, – вздохнул Хофер и снова вернулся к пирогу. – Боюсь, нашим главным препятствием станет убеждение родителей. И как мальчику каждый день добираться из Лестницы Иакова до той школы?

– Эм, я подумала, что лучшим вариантом для него будет школа-интернат. Есть одна очень хорошая…

– Школа-интернат? – Хофер посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, так и не донеся вилку до рта, положил кусок пирога обратно на тарелку и вытер рот салфеткой. – Боюсь, это невозможно.

Я даже не пыталась скрыть разочарование. Когда Хофер с живым интересом изучал сочинения Иессея, я подумала, что он поддержит мою идею.

– Знакомы ли вы с историей анабаптистских движений, фрау Бендер?

– Не очень.

– Хм, это печальная история, полная угнетения и смертей, одинаково жестоких практически во всех частях Европы. Существует множество теорий о причинах конфликта, но, на мой взгляд, все довольно тривиально: небольшая группа людей хотела жить по-другому и верить во что-то отличное от основной массы населения. Понятный мотив. Помимо государственных властей, в гонениях участвовала и Римско-католическая церковь. Одних анабаптистов выгоняли с их владений, выжигая все дотла. Других топили в реках, как беспризорных котят. Позже добавились казни и сожжения на костре. Некоторым анабаптистам удалось бежать в горы, где они некоторое время прятались в пещерах. Но затем на их поиски отправились так называемые «охотники на анабаптистов». Почетная профессия в то время.

Хофер встал, подошел к полке и достал оттуда толстый фолиант. Когда я взяла протянутую мне двумя руками старую книгу, показалось, что она весила целую тонну.

– Если вам интересны подробности, рекомендую прочитать этот сборник, – сказал он. – Изгнание анабаптистов проходило настолько интенсивно, что последние их выжившие потомки бежали на кораблях за границу. Сейчас они живут в коммунах то ли Америки, то ли Канады. Так что официально в Европе больше не осталось анабаптистов, по крайней мере с точки зрения вероисповедания. Но неофициально, – он сделал многозначительную паузу, указывая на потолок, – неофициально там, наверху, живет последняя религиозная община. Именно мой дед построил это поселение, чтобы дать анабаптистам шанс вернуться к своим истокам. Вы должны знать, что отец-основатель братства был родом из этих мест. И мой дед считал, что его задачей было стать покровителем этих бедных людей после всего, через что пришлось пройти их предкам. Эта миссия позже была возложена на моего отца. А после отца – на меня. И однажды я доверю ее своему сыну, Мартину.

В его взгляде снова мелькнула гордость, как и после того, как он прочитал и похвалил сочинения Иессея. Мне показалось, что он искренне заботился о мальчике, и оттого во мне затеплилась надежда.

– Разве частью процесса социальной реинтеграции не является возможность получить соответствующее образование? Чтобы люди могли жить так, как сами захотят? В школе Иессей смог бы выучиться на понравившуюся ему профессию!

– Вы не совсем правильно поняли, фрау Бендер. Никто не говорит о реинтеграции. Речь идет о том, чтобы наконец-то обрести защиту и покой. А защиту и покой можно найти только здесь, с нами.

Последняя фраза повисла в воздухе, словно конец проповеди. Мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать его слова. Я верила, что у мэра Хофера были благие намерения. Ему хотелось окружить поселение заботой, словно одеялом, но чего стоила защита, призванная заглушить голоса людей, их самосознание, желания и будущие перспективы?

– Давайте представим, что я смогу убедить родителей Иессея отправить сына в среднюю школу, несмотря на их убеждения, – наконец осторожно предложила я. – С официальной точки зрения зачисление будет возможно?

Хофер наклонил голову и посмотрел на меня:

– Что вы имеете в виду?

– В смысле, есть ли вообще у Иессея документы? Есть ли документы у его родителей? Зарегистрированы ли они где-нибудь?!

Хофер взмахнул рукой.

– Конечно, они зарегистрированы! – воскликнул он. – Раз уж на то пошло, у меня на столе лежит список всех жителей поселения.

Я не нашлась, что ответить. Простота (или, лучше сказать, наивность?), с которой здесь жили, лишила меня дара речи. Кажется, я начинала понимать, почему местные жители с таким подозрением относились ко всем чужакам. Порядок в их маленьком мирке можно было сохранить, только если никто не приходил и не вмешивался. Только пока мэр Хофер передавал свое место сыну, а он, в свою очередь, своему и так далее, как в наследственной монархии.

И вот появляется кто-то вроде меня. Я пробыла в Альменене всего несколько недель, но в представлении местных жителей вела себя под стать любому городскому жителю.

– Господин Хофер? – позвал тихий голос от двери гостиной. Мы обернулись. Говорила миниатюрная женщина лет сорока в старомодном фартуке, повязанном на талии.

По жесткой линии рта становилось понятно, что она была решительнее, чем казалось на первый взгляд.

Хофер встал.

– Я сейчас подойду, спасибо.

Он виновато посмотрел на меня, но я лишь отмахнулась, запихнула в рот последний кусок торта и тоже встала.

– Я все равно собиралась уходить, – сказала я и потянулась к сочинениям, чтобы положить их обратно в сумку. Но Хофер нерешительно поднял руку.

– Вы не могли бы… оставить их мне?

Я кивнула, хоть и была удивлена его просьбе.

– Конечно, как скажете. Хорошо.

– Спасибо. А вы… почему бы вам взамен не взять книгу?

Я снова кивнула, засунула толстый учебник истории под мышку и взяла сумку.

– Простите, что вот так вас выгнал, – сказал он. В его голосе звучало искреннее сожаление, поэтому извинение совсем не казалось пустыми словами. Может быть, мэру Хоферу и нравилось представлять себя маленьким монархом деревенского мира, но он точно не был лишен сочувствия.

– Да бросьте! Это ведь я пришла без предупреждения, – возразила я. Мэр открыл дверь, и уже на пороге я вспомнила еще один встревоживший меня вопрос. Я обернулась.

– Ах да, еще кое-что. Сколько лет той девочке, которая гуляла по деревне вместе с Иессеем?

Хофер растерянно посмотрел на меня.

– Простите, но я не понимаю, о ком вы.

– Черные спутанные волосы. Босиком. Выглядит немного… неряшливо, мягко говоря.

Выражение лица мэра стало еще более недоуменным. Он покачал головой, показывая, что все еще не понимал, о ком я.

– Она наверняка из того же поселения, – добавила я. – Я спрашиваю только потому, что мне показалось, что она уже достаточно взрослая, чтобы начать ходить в школу?

Я спрашивала мягко. За день я услышала достаточно, чтобы понимать, что не стоило сильно усердствовать с бунтарством в деревне. На самом деле я была уверена, что девочка была старше шести лет и не ходила в школу только потому, что родители ей не разрешали. А мне хотелось это изменить.

– Я действительно не знаю… – пробормотал Хофер. – Иессей и Ревекка – единственные дети школьного возраста в Лестнице Иакова. Может быть, она из Альменена?

Я нахмурилась. Я никогда не видела эту девочку в Альменене. Она шла вместе с Иессеем, а ее внешний вид не вписывался в окультуренный образ деревенского мира.

– Возможно, – вопреки сомнениям ответила я, развернулась и пошла обратно домой. Может быть, директор Зоммер был прав, и я действительно себя накручивала. Но меня не покидало ощущение, что деревня и поселение на горе скрывали нечто большее, чем группку прячущихся людей.