Лагерь «Радуги» стоял в лесу на берегу озера. Большая поляна, окруженная соснами, полого спускалась к воде, а на ней стоял ровный ряд палаток. Между палатками лежали валуны, на которых масляной краской были написаны названия палаток, шутливые лозунги, нарисованы указатели. Чисто и светло было на поляне.

В глубину леса вела прямая дорожка, посыпанная желтым песком. Она упиралась в площадку, выложенную бетонными плитами и украшенную по краям поребриком из красного кирпича. В центре площадки возвышался скромный обелиск с никелированной табличкой на нем, где были вырезаны десять или пятнадцать фамилий с датами. Это была братская могила красноармейцев. Рядом стояли две каменные скамьи. Неподалеку торчал из площадки железный шест с флагом «Радуги» наверху.

Верлухин прибыл в «Радугу» во второй половине дня, когда солнце уже скатывалось к Вуоксе, подсвечивая желтым сосновые стволы вокруг поляны. Он прошел мимо братской могилы и наклонился к обелиску, чтобы прочитать фамилии красноармейцев. Всем им было уже навсегда по девятнадцать-двадцать лет.

Махальцева он нашел на кухне, где старик и врач отряда снимали пробу ужина.

— Недосолила, Наташенька, — говорил старик, пробуя кашу. — Или не влюблена? Неужто не в кого?

Повариха смущенно улыбалась и прятала глаза.

— Ну-ну... Недосол на столе, а пересол — на спине,— сказал Махальцев. Он отложил ложку и заметил Верлухина. — Добро пожаловать, молодой человек. Какими судьбами?

— Прохор Матвеевич, есть задание районного штаба — написать о вашей комиссарской работе.

— Хитрецы! — засмеялся старик. — Ну, пойдем на воздух, посидим... Допек я вас, видать. Статью о комиссарской работе, ишь ты!

Он вышел из кухни и неторопливо направился по тропинке к площадке с обелиском. Верлухин шел за ним. Они уселись на скамью, и старик некоторое время молчал, неподвижно глядя на никелированную табличку с фамилиями.

— Комиссарская работа — она простая, если по совести. А начнешь ловчить да обманывать — пиши пропало,— наконец начал он. — Вот здесь, у этой могилки, мы линейки проводим, общие собрания, или просто сижу с бойцами, вот как с тобой. Думаешь, долдоню им о преемственности поколений, об этих вот мальчиках мертвых? — кивнул он на обелиск. — Ни слова не говорю. Сами понимают.

Прохор Матвеевич помолчал, а потом продолжил, вздохнув:

— Материал у нас хрупкий — молодые души. Если их сейчас неправдой отравишь, туфтой будешь кормить, они сломаться могут на всю жизнь. Так-то!.. Вы вот думаете — Махальцев, старый хрен, житья не дает, ябедничает, склоки разводит. А я на политотделах говорил и буду говорить — врать нельзя. Ложь — она нам боком выйдет. Мы всякой туфты насобираем полное лукошко — лекций, походов, воскресников, а главное проглядим. Проглядим, как из чистой души вырастет приспособленец и циник, который нас же потом в своей демагогии утопит. А мы удивляться будем — откуда такой взялся?

— Прохор Матвеевич, а конкретно? Как вы строите работу? — спросил Верлухин.

— Конкретно намечаем только то, что можем выполнить с отдачей. Вот возьми концерт для рабочих леспромхоза. Можно было приехать, прочитать две басни, спеть три песни — и поставить галочку. Мы неделю готовились, костюмы шили, пьесу ставили. Для нас это же больше нужно, чем для леспромхоза. Они и басням были бы рады... А в результате — один концерт. Общественно-политическую работу количественно измерять нельзя! Только качественно! — рассердился вдруг старик. — А то понапишут! Десять концертов, сто лекций!.. Я вот что скажу — крамольная мысль, но ты послушай. Во всяком комиссарском мероприятии важнее во сто крат не само мероприятие, а подготовка к нему. Вот у этой могилы мы проводили митинг и возлагали цветы. Могилка заброшенная была, когда приехали... Я сам это место для лагеря выбирал, с прицелом. Мы несколько дней площадку бетонировали, памятник обновляли, скамейки ставили. Попутно я бойцов посылал в соседние поселки — разузнать, какие здесь бои были, может, кто погибших знает. И разузнали!.. Вот и представь теперь, какой был митинг и как мы возлагали цветы. Мы этих бойцов в свои бригады вписали — в каждую!

— А что вы на митинге говорили?

— Да что я говорил? Ничего такого я не говорил... Я так сказал: «Вот вам сейчас столько лет, сколько им было. И вам легче и труднее, чем им было тогда. Легче — потому, что не воюете, жизнь свою не отдаете. А труднее — потому, что вам каждый день дальнейший прожить нужно по совести, честно — так, как они перед смертью жили. А дней таких — много будет...» Вот так я говорил.

Верлухин незаметно записывал слова старика в блокнот.

— Да ты можешь не писать, дело не в точности слов, а в сути, — сказал Махальцев. — Или возьми наши собрания. Я бойцов приучаю правду в глаза говорить. Обсуждаем КТУ — каждый пишет КТУ на себя и на всех членов бригады. А потом в открытую говорят, почему они своему другу поставили КТУ один ноль семь, например... И знаешь, когда я радуюсь? Когда сам боец себе выставит ноль семь или ноль восемь, а бригада ему — один и две, один и три... Все же видно: работают вместе, тут уж не скроешься. И обид — никаких!

— А наказания применяете? — спросил Верлухин.

— Смотря какие... Есть у нас трудный подросток Димка. Шалопай, сачок первостатейный, но любимец публики. И вот я как-то на линейке говорю: «Дима работать не хочет, поэтому отстраняется от работы на объекте на неделю». Он аж подпрыгнул от радости. И вот на следующий день все бригады — на работу, а Димка остается в лагере. Искупался, ягод набрал, вечером встречает отряд. Все усталые идут, а он им ягоды предлагает. Никто ягод не взял, хотя с ним и разговаривали, и шутили. Бойкота никакого не было... Ну, ладно. На следующий день Димка ходит по лагерю, слоняется, а в глазах тоска. Вечером подходит ко мне: «Прохор Матвеевич, можно завтра на работу выйти?» — «Нет, — говорю. — Погуляй еще, отдохни». Так он на третий день, на линейке, со слезами всех просил, чтобы взяли на работу. Теперь работает за двоих. Вот и наказание...

Они сидели на скамейке до прихода отряда. Верлухин исписал несколько страниц, фиксируя комиссарские дела Махальцева. Затем старик повел его в лагерь, и Петр Николаевич принял участие в выпуске стенной газеты. Ему дышалось легко и свободно среди бойцов «Радуги». На вечерней линейке, когда все тихо стояли у обелиска, а флаг отряда медленно опускался по шесту, Верлухин подумал о том, что здесь никто не прячет глаз и что правда есть самое главное достижение отряда «Радуга».

Он скосил глаза вбок, на рыженькие хвостики волос Лены Махальцевой, стоявшей рядом с ним, и увидел ее упрямо вздернутый нос, а чуть дальше — точно такой же упрямый нос Прохора Матвеевича Махальцева.