Вся тьма в мире не может погасить свет одной свечи.

Потоком холодного воздуха Стожара завертело и вынесло из колодца на землю, рядом грациозно приземлилась черная кошка. Дрожа и отряхиваясь от мокрой грязи, он поднялся и осмотрелся: деревяный колодец находился за избой во дворе, засаженном травами и овощами, у бревенчатой стены стояли лопаты и грабли, но все равно что-то необычное ощущалось здесь. Стожар заметил, что тын[25] вокруг двора покосился, а на кольях висели старинные человеческие черепа. Вздрогнув, он продолжил осматриваться, осторожно огибая угол дома: за забором вся земля была растоптанной и рыхлой, будто здесь скакали кони или десятки людей. Деревья стояли кривые, темные, и ни одна травинка, ни один лист не шевелились от ветра, ни одной птичьей песни или шороха не доносилось. У Стожара, выросшего в обычном лесу, от этой давящей тишины по спине побежали мурашки – слишком все вокруг казалось замершим.

Кошка ободряюще мяукнула и завернула за угол бревенчатой избушки – бортник поспешил за ней, чтобы не потерять из виду. Перед входом в дом оказался высокий пень с корытом, а рядом на пеньке поменьше сидела женщина и ножом аккуратно чистила грибы, промывая их в лохани с водой. Голову и плечи закрывало несколько цветастых платков, из-под которых виднелись клетчатая юбка и светлая рубаха. С плетеного пояса свисали причудливые амулеты, ножи и сушеная куриная лапка.

– Баба-яга, – прошептал он, испуганно отшатываясь обратно за угол, но женщина услышала его и обернулась, недовольно поморщившись.

– Ишь ты! Каждый раз одно и то же: кто бы из вашего рода ни пришел – все «баба» да «баба»! Хамство у вас по крови передается, видать?

Стожар пораженно смотрел на худенькую девчонку с тонкими рыжеватыми косичками, замотанную во множество платков и свободно болтающуюся рубаху, которая была ей явно велика. Ей было не больше десяти лет, и на вид она была вся ломкая, неказистая, как птенец, который только учится прыгать и летать. Но вот глаза были странными, почти белесыми, один чуть темнее другого, и, казалось, заглядывали в самую душу – они выдавали в девочке существо древнее, нечеловеческое.

– А где Яга? – удивленно переспросил он, теряясь.

– А я тебе кто? – расхохоталась девчонка звонким, но визгливым смехом. Один передний зуб у нее был больше остальных и выдавался вперед.

– Ну…

– Ты в Нави, мире колдунов и мертвецов. Время здесь навсегда замерло для всех, окромя стража границы – меня. Поэтому я меняюсь постоянно, – примирительно взмахнула рукой девчушка, щелкнула пальцами, и рядом из земли выросло еще несколько пней. – Присаживайся, молодец, поведай про горести свои.

– Зовут меня Стожар, – бортник с опаской опустился на пень, поглядывая, как странная девочка шустро чистит грибы с ловкостью умелой хозяйки.

– Знаю. За тобой присматривала моя Чернушка.

Стожар ощутил, как об штанину ласково трется черная кошка, закручивая в кольцо пушистый полупрозрачный хвост.

– Внуч-ч-чка кота Баюна-а-а, меж-ж-жду пр-р-рочим, – надулась она.

– Очень гордится этим, нежить пушистая, – криво, но беззлобно усмехнулась Яга. – А ты короб свой принес, с которым по лесу и за медом ходишь? – вдруг подняла она глаза на Стожара.

– Нет, – совсем растерялся бортник. – Так ты меня знаешь? Откуда?

– Чернушка, добудь! – топнула ногой девочка, и кошку внезапно сдуло порывом ветра. – Я за вашим родом давно наблюдаю. Мать твоя здесь тоже побывала – искала лекарство для отца, а нашла беду. Да и бабка приходила – искала колдовских тайных знаний, и нашла, да не у меня. Теперь твоя очередь настала счастья пытать.

– Я здесь за другим. Мне нужно найти пропавшего друга, исцелить любимую и отца из мира мертвых вытащить. Ведьмы из Нави, которые все беды подстроили, сказали, будто лишь они смогут помочь. А еще, что мне на роду написано быть злым колдуном. Правда или нет?

– То непросто будет растолковать, – проницательный взгляд светлых глаз Яги был жутким, голову она склонила набок. – Видишь ли, все живые люди живут в Яви – там их сила, все стремления и мечты, все хорошее и светлое, что в душах есть. Но у каждого живого в Нави есть темное отражение – оно хранит тайны, страхи, гнев и злые помыслы. Если человек старается честно жить, добрые дела свершать и не печалиться понапрасну, близких не изводит – то и его жизнь ничто омрачать в Яви не будет. Но чем больше он вреда людям причиняет, недобросовестно к власти стремится или к злу – тем сильнее становится его отражение здесь, в Нави, покуда все хорошее в человеческой душе не изживет. Поэтому те, кто силой колдовской обладать хотят, тайными знаниями ведать – али в Навь за ними приходят, али к темной своей половине взывают.

– И Волк? – задумался Стожар, встрепенувшись, чтобы рассказать подробнее про друга – предводителя разбойников. Но девочка вдруг сморщилась, будто кислой калины в рот набрала, и презрительно сплюнула.

– Волк твой… существо пограничное, меж двумя мирами может ходить – обычным и волшебным. Все опасные тропы Нави ведает. Больше ничего не поведаю про него.

– Значит, я его точно здесь найду? – обрадовался Стожар, не удивляясь, что Яга знает Волка.

– Найдешь, – выражение лица у девочки осталось кислым и немного сочувствующим. – Коли достаточно внимателен будешь.

– Добро. А почему тогда меня ведьмы колдуном считают? Я за тайными знаниями в Навь не отправлялся, колдовством не баловался, – поймав лукавый взгляд Яги, Стожар смутился. – Ну, почти.

– С тобой все иначе: ты сын ведьмы, рожденной ведьмой, что была рождена другой ведьмой. У тебя в душе зло и добро с рождения переплетены: у других людей темные отражения существуют в Нави, а ты со своей тенью всю жизнь рука об руку ходишь, с ней родился и вырос. Оттого у тебя глаза и разные: один – как у живого человека, зеленый, а второй – черный, как у существа из Нави. Поэтому нежить с нечистью видишь и слышишь – ведомы тебе тайны, от других людей сокрытые. Оттого тебя к колдовству тянет и всю жизнь разрывает между разными желаниями, между тьмой и светом. Нави ты частично с рождения принадлежишь и, как на весах, между добром и злом постоянно качаешься, пытаясь выбрать, какой дорогой идти.

Стожар остолбенел, не зная, что ответить. Мимо со свистом пролетел ветер, на землю приземлилась кошка, а рядом упал знакомый плетеный короб с лямками.

– Показывай давай, что в коробе полезного лежит, – похлопала ладонью Яга по высокому свободному пню, и парень покорно вытряхнул содержимое полупустой корзины. Повернувшись, девочка с интересом начала перебирать в пальцах инструменты и бормотать под нос, разглядывая нож, веревку, плошку для трутня, маленький горшок с медом и сушеные травы. Про себя Стожар подметил, что за время беседы она успела немного повзрослеть, косы из тонких стали медными и пышными, а рубаха теперь сидела как надо.

– То есть мне правда на роду написано стать злым колдуном, и другого выбора нет? – повесил голову Стожар, переваривая слова Яги и вспоминая разочарованный взгляд отца.

– Выбор есть всегда, пока ты жив, а ведьмы часть правды утаили.

– Но ты же сама говоришь, что в моей душе – сплошная тьма?

– Нет, не так, – покачала головой девушка, переставляя ближе к собеседнику горшочек с медом, а рядом положила пучок сушеной полыни. – Слушай: растолкую на примере Чернавы. Родители твои всегда были разные, что горькая полынь да солнечный мед. Она – ненавидимая в деревне дочь ведьмы, он – главный заводила, разгильдяй, но завидный жених из зажиточной семьи. Не судьба им была вместе быть, и все тут! Но влюбилась слишком сильно Яра, не смогла с безответными чувствами смириться. В Навь она отправилась сначала с добрыми помыслами – найти лекарство отцу, но, когда здесь очутилась, в душу ее тут же просочилась тьма, вскрылись все обиды и страхи. Не смогла она противиться темному отражению, вот и изменила судьбы: свою и соседей, Яруна приворожила, от соперницы избавилась, а потом и всю деревню колдовством застращала, решила, что люди ей подвластны.

– И что потом случилось? – затаив дыхание, спросил Стожар. Отец всегда отказывался говорить, что же произошло с матерью-ведьмой.

– Ярун из-за приворота себя помнить перестал на год, подчинялся ее приказам: из-за этого невеста его погибла, утонув в болоте. На нелюбимой он тоже по приказу женился. Но у всякого колдовства есть цена и свой срок – вечно птицу в клетке не удержишь. Морок за год развеялся, Ярун очнулся, проследил за женой-ведьмой и отправил ее в Навь.

– Как? Убил? – похолодел Стожар.

– Как тебе сказать… отрезал ей косу, потеряла ведьма силу, ведь колдуны волосы свои берегут и всего острого боятся. И заговор против нежити прочитал – вот она обратно в Навь и провалилась.

– Значит, все-таки убил, – севшим голосом прошептал Стожар, хватаясь за край пня. В глазах у него поплыло, а живот полоснуло острой болью. Отец, который всегда был строгим и справедливым, учил не причинять зло ни зверям, ни деревьям, ни людям, как оказалось, жестоко расправился с собственной женой.

– Не горячись, – заметив его побледневшее лицо, Яга сняла с пояса подвешенную флягу с водой, проворно капнула из горшочка немного меда и взболтала, протягивая Стожару. Тот попробовал на вкус – во фляге плескался вкуснейший пряный напиток. Ощутив знакомую сладость, бортник вновь подумал об отце и с кислым выражением лица, благодарно кивнув, вернул фляжку.

– Он хотя бы пытался ее спасти? Они же были семьей! – Стожара слегка потряхивало.

– Когда он очнулся, некого было уже спасать. Яру поглотила ее темная сторона, она стала Чернавой – Навьей тварью. Злой ведьмой, живущей лишь обидами и местью. Ажно другого способа защитить тебя от зла он не сыскал, – помолчав, ответила девушка, залпом допивая напиток из фляги.

– От зла? А убийство – это разве добро? Чем он лучше жены, которую всю жизнь зовет злобной ведьмой? – поморщился Стожар, гнев и обида на отца закипали в груди, поднимаясь волной и разрывая изнутри.

– Смирись и услышь меня, как бы сложно ни было: в жизни каждого случаются беды и ошибки, к хорошим людям тоже порой стучится несчастье. Вопрос лишь в том, как они его переживают, сохраняют ли человеческое лицо?

– Явно не все… – упрямо отмахнулся Стожар.

– Ты – не твои родители и можешь сам решать, какой идти дорогой, ибо выбора нет токмо у мертвецов. Но все же вы – единый род, их прошлое всегда будет тенью падать на тебя и твоих потомков. Ты должен понимать, что злоба порождает лишь злобу, ярость – еще большую ярость. Не отравляй ими мир еще сильнее. Тот, кто от ярости слышит лишь гром в ушах, больше не заметит тишину, а тот, кого поглотила тьма, – сам уже не видит света.

Стожар закрыл глаза, выдохнул, растер переносицу и виски пальцами, прислушиваясь к низкому тягучему голосу Яги и медленно успокаиваясь.

– И что мне со всем этим делать? – посмотрел он на девушку исподлобья, сжимая руками голову.

– Найти в себе силы жить и с тьмой, и со светом в сердце, не позволяя злобе подтачивать душу. Прости родителей и иди своим путем, – задумчиво ответила Яга, растирая между пальцами сушеную полынь.

– Да где же столько сил взять? – саркастично хмыкнул парень.

– А ты хотел, чтобы все легко давалось? – повела бровью Яга, лицо ее обострилось, как у хорька. – Хорошим человеком быть сложно. Всегда приходится чем-то жертвовать, от чего-то отказываться, чтобы следовать своим принципам и совершать добрые дела.

– Так никто в моем роду с этим не справился, и меня тоже злым колдуном с рождения назначили, – раздосадованно стукнул кулаком по колену Стожар.

– А ты себя так быстро со счетов не списывай, – неожиданно развеселилась девушка, откидывая со лба кудрявую рыжую прядь и хорошея на глазах. – Ведьмы тоже видят далеко не все. А ты уши развесил, но слушаешь невнимательно.

– Я? – удивился Стожар.

– Ты! Я же толкую: мать твоя была уверена, что с темной половиной справится, но с непривычки поддалась той злобе, что на нее резко свалилась – вот и не смогла тьму побороть. У отца твоего выбор остался скудный – али до конца жизни подчиняться ведьме, али сбежать. А вот тебя нежитью и колдовством уже не удивить, да и тьма внезапно душу не разъест – ты же и так един с отражением своим с рождения.

– То есть моя мать не смогла из Нави выбраться, потому что ее поглотила злость. А я вдруг смогу, хотя и родился колдуном?

– Колдуном, не колдуном, – махнула рукой Яга, возвращаясь к чистке грибов. – Сложно тебе придется: чувства свои и мысли все время в узде держать, злобе не поддаваться, как сейчас – обиде на отца, – женщина смерила парня взглядом, и тот виновато заерзал. – Но справиться ты в силах.

– А ежели не выйдет? – с сомнением посмотрел на нее Стожар.

– Тогда обречешь себя, останешься навсегда в Нави проклятым колдуном у ведьмы-многодушницы на побегушках. И близких, как бы ни старался, тогда не спасешь. Навь – место опасное, здесь мало кто собой остается, – заметив в глазах парня мелькнувший страх, Яга слегка смягчилась. – Впрочем, ты все еще можешь отступить, вернуться к живым. Не связывайся с мертвецами, начни лучше заново жить.

– В мире живых я правды о себе так и не узнал, – замотал головой Стожар. – А все, кто был мне дорог, в Навь провалились, исчезли или пострадали. Не за чем возвращаться, осталось лишь вперед идти.

– Вот такой настрой мне нравится, – хлопнула в ладоши Яга. – Я тебя научу, как дальше быть, но придется отправиться в Кощеево царство, а путь непростой… да еще от тебя за версту воняет миром живых, медом и полынью вся одежда пропиталась, – Яга недовольно сморщилась, оглядывая бортника. – Еще и обереги по всей одежде вышиты, видать, чтобы в Нави издалека заметным быть?

– Ты ж сама сказала, что отец меня защищал, как умел, – недовольно буркнул Стожар, не понимая, почему Ягу так взволновали обереги, которые он носил с собой всю жизнь.

– Так мертвецы тебя точно по дороге разорвут. Иди-ка дров наколи, да с запасом, воды из колодца принеси, затопи баню и смой с себя эту вонь. Одежду тоже сожги, переоденешься в ту, что на лавке в предбаннике лежать будет.

Стожар вскочил с пня, оглядываясь, но никакой бани во дворе не заметил. Он посмотрел вопросительно на Ягу, та устало закатила глаза и хлопнула трижды в ладоши. Избушка, до этого прочно стоявшая на земле, вдруг закачалась и начала расти, поднимаясь на два столба – на внушительные куриные лапы. Нехотя, со скрипом она развернулась другой стороной, на которой в стене виднелась маленькая дверь, и вновь уселась, подогнув под себя невидимые ноги.

– Глазам не верю, – ошалело наблюдал за всем этим Стожар. Яга расхохоталась, поднимаясь и кидая в корыто последний очищенный гриб.

– А вы, смертные, вечно так: глядите – да не видите, слушаете – да не слышите, знаете – да не верите. Что столбом встал? Скройся в баню с глаз моих! – ворчливо подогнала парня Яга, взяв корытце с грибами и скрываясь за углом дома. Черная кошка, спавшая калачиком у ее ног, недовольно встрепенулась и поспешила за хозяйкой.

* * *

Долго Стожар провозился с баней: натаскал из колодца ледяной воды в бочки, наколол дров целую гору, чтобы Яге не к чему было придраться. После купания нашел в предбаннике одежду: простую светлую рубаху и порты без всяких привычных вышитых узоров, новую пару кожаных ботинок и почему-то шубу.

Разобравшись с вещами, Стожар вышел во двор, окутанный туманными сумерками. Показалось, что за темными деревьями мелькали светящиеся глаза, поэтому он быстрее обошел дом и со стуком нырнул в избу. Оказавшись внутри, Стожар удивленно огляделся: просторная жилая комната с высоким потолком, длинными бревенчатыми стенами и баней никак не могла поместиться в таком крошечном доме на курьих ножках, однако ж он видел вместительную кухоньку с затопленной печью, деревянные скамейки за чистым столом и сундуки. В углу само стучало веретено, привязанное к прялке, накручивая по волшебству тонкую серую нить. Под потолком сушились пучки ароматных трав, напоминая о землянке бортников, а на деревянных полках размещались горшки, склянки и причудливые инструменты. Перед ногами бортника вдруг с шуршанием развернулся тканный половик, застилая деревянный пол.

Хозяйка хлопотала с горшками у печи, по всему дому разливался аромат похлебки, от которого голова кружилась.

– Садись есть за стол, – махнула рукой Стожару Яга, оборачиваясь: в ее распущенных длинных волосах показались первые светлые пряди, а под глазами сетью начали разбегаться мелкие морщины, на крючковатом носу появилась крупная бородавка, руки стали узловатыми, мозолистыми. Лишь светлые проницательные глаза оставались неизменными.

Стожар осторожно принял из ее рук миску с похлебкой и покрутил, наклоняя из стороны в сторону и всматриваясь в жидкость.

– Будешь привередничать – ложкой по лбу получишь, – сердито повернулась к нему Яга, усаживаясь рядом со своей миской.

– А Яга разве… людей в печи… – промямлил Стожар, с опаской поглядывая в миску и вспоминая байки, которые слышал с самого детства.

– Вот же мне делать больше нечего! – фыркнула на него Яга. – Суп это грибной! А живых людей я от мертвецов защищаю, а не ем.

– Ну, прости…

– Байкам меньше верить надо. Я же тебе помочь пытаюсь, дурень. Переоделся – хоть на живого перестал так сильно походить, мертвецы теперь не должны нападать, ежели сам не сплошаешь, – беззлобно ворчала на Стожара Яга, одобрительно оглядывая рубаху и пояс без узоров и вышивки.

После ужина она отправила парня прибирать со стола и мыть посуду, а сама уселась гадать. Плечи ее постепенно начинали горбиться, сама она иссыхала, становилась ниже, стремясь к земле, а в волосах появлялось все больше светло-рыжих и серебристых прядей. Яга куталась в несколько платков, будто постоянно мерзла в натопленном теплом доме. Составляя чистую посуду на столе, Стожар наблюдал, как она раскладывает травы и капает свечным воском на воду.

– Ежели ты каждый вечер стареешь, то что случается в конце дня?

– Умираю и перерождаюсь дитем, с утра проживая жизнь заново, – пробурчала Яга, поджигая пучок травы.

– А перерождаешься как? С помощью колдовства? И ежели ребенком – как вспоминаешь прошедший день? – не унимался любопытный бортник.

– Все-то тебе открой?[26] Будешь отвлекать – сам с Кощеем станешь разбираться, – отмахнулась от него ведунья как от назойливой мухи.

Стожар быстро расправился с привычными делами и молча сел рядом, завороженно наблюдая, как Яга подбрасывает в воздух желтые костяшки.

– Да, непросто… – пробубнила она, поднимая взгляд на бортника. – Пройти испытания Нави тебе поможет лишь бел-горюч камень Алатырь – тот, что в Ирии[27] находится. Из-под него реки живительные вытекают, а на самом камне растет Мировое древо. Даже крошечный кусочек Алатыря тебя защитит от мертвецов и обмана, дорогу укажет, от зла уберечься поможет, коли носить его всегда будешь при себе. Главное – с его помощью можно отпускать неупокоенные души, приносить свет и покой тем, кто страдает. Но, чтобы его добыть, цену придется заплатить немалую.

– Так ежели он в Ирии, то мне его не добыть, – пожал плечами Стожар.

– С этим поможет друг мой старинный – с ветерком доберешься, – усмехнулась Яга, откидывая с лица седой локон. – Сложнее будет к камню подобраться – Мировое древо охраняют птицы волшебные, Сирин и Алконост. Ежели их загадки разгадаешь, то научат, как камушек добыть, а коль неправильные ответы дашь – оттуда не выберешься.

– Загадки – это неплохо, мне их отец в детстве часто загадывал, – приободрился Стожар. – А дальше как быть?

– У птиц спросишь, каким путем в Навь вернуться, и окажешься в царстве Кощея. Мне туда, как стражу приграничья, ходу нет, но за тобой будет приглядывать Чернушка – авось, поможет. Там, в Нави, веди себя тихо, иди неспешно, в глаза мертвецам не смотри, внимания не привлекай – а не то набросятся. Дорогу ищи с помощью этого, – Яга протянула Стожару знакомую глиняную плошку с крышкой, в которой лежал зажженный трут[28] – бортники всегда окуривали дымом пчел, прежде чем начать собирать мед.

– Моя плошка? – голос Стожара тут же потеплел.

– Трут я заговорила – куда дымок будет виться – туда и тебе идти, выведет прямо к Кощееву терему из костей. Заодно стражам-мертвецам сознание туманить будет, как пчелам.

Бортник с благодарностью принял назад свои инструменты и заговоренную плошку с дымом, уложил их в лежащую на лавке холщовую сумку.

– Еще возьми с собой иглу – она вымочена в мертвой воде Смородины-реки. Как в тереме Кощея окажешься, найди водопад, что по стене струится и под полы уходит, – это источник живой воды. Окуни в нее иглу, токмо так, чтобы Кощей не заметил – станет она закаленной и любую ведьму на месте удержит, ежели ей платье к земле приколоть.

– Чтобы убить? – с напускным равнодушием уточнил Стожар.

– Задержать. Теперь слушай внимательно про Кощея: он змий коварный, что бы ни сулил – не соглашайся, все равно проведет. Проси волю свою испытать честно, по справедливости. Предложит колдовать – отказывайся, ясно?

– Хорошо, – кивнул Стожар.

– Назначит тебе Кощей испытания. Пройдешь их – спасешь себя и близких, поддашься слабости и злобе – никто тебя не выручит. Сначала будет испытание воли: ищи в сердце своем искреннюю любовь и заботу и учись прощать обиды без остатка. Затем – испытание болью, его лишь мудрость поможет пройти, ежели поймешь, что мучает и ослабевает твоего врага. Последнее – испытание страхом: чтобы его пройти, оберни против врага его же оружие, не позволяя злобе и ненависти разъесть твое сердце. И всегда прислушивайся к кусочку Алатыря, держи его при себе и не теряй – тогда он поможет. Ясно? Все запомнил?

– Нет, – честно признался парень, в его глазах с каждым словом разрастались недоумение и тихое отчаяние.

– Ничего, еще попомнишь мои слова, – усмехнулась Яга. – А запутаешься – посвисти трижды али позови Чернушку. Чем сможем – подсобим.

– Спасибо тебе на добром слове, бабушка Яга, – поднялся из-за стола Стожар и низко поклонился.

– Вот за «бабушку» сейчас как отправлю тебя в печь, чтоб неповадно было! – погрозила Яга пальцем, но в глазах заплясали смешливые искорки. – Береги себя, Стожар.

Понимая, что ведунья его выпроваживает, Стожар спешно собрался, убирая в сумку заранее приготовленную Ягой пищу и фляги с водой.

– Шубу тоже не забудь, – напомнила старушка.

– Да на что она, на улице лето, трава зеленая… – заартачился Стожар, не желая таскать с собой увесистый колючий тулуп.

– Спорить еще станешь? Бери-бери, добрым словом меня вспомнишь, когда до царства вечной зимы доберешься.

Недовольно поджав губы, Стожар все же завязал рукава шубы вокруг сумки, решив не пререкаться. Мало ли, какие у бабки-колдуньи причуды?

Уложив вещи, Стожар вышел во двор за Ягой – к тому времени она совсем поседела и медленно ковыляла, переставляя посох и потирая горбатую спину.

– В добрый путь! – прокряхтела Яга.

– Низкий поклон тебе за помощь! Только подскажи теперь, как до Ирия добраться?

В мутных глазах Яги вновь зажглись смешливые искры.

– Не я укажу, а друг мой старинный, Вешник[29], – прислонив посох к стене, ведунья трижды хлопнула в ладоши, громко свистнула и пророкотала что-то на незнакомом языке. Во дворе откуда ни возьмись поднялся сильный ветродуй, закружились в воздухе небольшие смерчи из песчинок и гнилых листьев. – Ты токмо не забудь держаться покрепче и вниз не гляди, лучше глаза зажмурь, – обернулась старушка к бортнику.

– Что? – переспросил Стожар, стараясь перекричать завывания ветра.

Его вдруг вместе с сумкой подхватило в воздух и закружило. Бортник пытался уцепиться то за сумку, то за шубу и пролетающие мимо ветки: мир завертелся с невообразимой скоростью, избушка стремительно отдалялась и становилась крошечной, превращаясь в маленькое пятно среди Навьего леса.

– Яга-а-а-а! Предупреждать на-а-а-адо! – раздался сверху высоко над деревьями осуждающий вопль – восточный ветер стремительно уносился ввысь к бесцветному серому небу, бережно заворачивая свою ношу в кокон из листьев и мелких веток.

Яга провожала взглядом удаляющуюся в небо фигурку, ухмыляясь и пожевывая длинную зеленую травинку.

– Говорила же – с ветерком доберешься.

* * *

Ветер наконец перестал кружить, резко взвиваясь, Стожара последний раз качнуло в воздухе, подбросило, и он очутился на твердой земле.

Бортник с трудом разогнулся после внезапного полета, сел и, потирая глаза кулаками, попробовал осмотреться, но все вокруг заливал слепящий белый свет. Медленно привыкая после сумрачной Нави, Стожар оглядывался: он оказался на острове, берега которого омывали белые молочные реки с кисельными берегами, а все, что было за ними, скрывал плотный туман. Небо сверкало голубыми оттенками, колосилась светлая трава, а поодаль на золотистом камне рос и устремлялся ввысь невероятных размеров дуб: крона его, казалось, доставала до неба. По ветвям с щебетом скакали птицы, как знакомые, так и чудесные, невиданные. Сквозь пышную темную листву просачивались яркие солнечные лучи, освещая все вокруг и прогревая золотистую землю. Спокойствие и благодать царили здесь: колосились цветы и травы, птицы выводили песни, кроной шумел исполинский дуб, а нагретый воздух благоухал ароматом спелых плодов и нежных цветов.

Стожар, пошатываясь, встал на ноги и осторожно, с благоговением подобрался ближе к Мировому древу[30] – сколько легенд и присказок, баек он слышал об нем, но не думал, что сам увидит воочию великое древо, вокруг которого когда-то зарождался весь мир. Под корнями виднелся исполинский камень – темно-медовый, полупрозрачный, весь в прожилках, словно созданный из древесного сока и солнечного света. Из-под камня текли три ручья, разливаясь речками и утекали в туман за границы видимого. «Вот он, Алатырь! Праотец всех камней земных…» – догадался Стожар, вспоминая старинные байки, и подошел, наклонившись, чтобы лучше его рассмотреть.

– Зачем, смертный, в Ирий пожаловал? – раздался над головой бортника журчащий, словно певческий хор, голос.

Стожар поднял голову: на нижних ветвях Мирового древа устроились две внушительные птицы с девичьими лицами, каждая выше бортника на несколько голов. Одна – красивая, с нежными и мягкими чертами лица, большими небесно-голубыми глазами, детскими щечками, приветливым взглядом и золотыми перьями – светлая дева-птица Алконост. Глядя на нее, Стожар невольно вспомнил голубые глаза и золотистые волосы Весняны и улыбнулся. Вторая же – с заплаканным скорбным лицом, сероватой кожей и синевой под глазами, неприветливая, в оперении цвета воронова крыла – мрачная Сирин.

– За помощью я пришел, девы, – поклонился Стожар как можно учтивее. – Послала меня сюда Яга за кусочком Алатырь-камня. Лишь с его помощью можно пройти испытания в царстве Кощея и остановить опасных ведьм, что живым пакостят в мире земном.

Птицедевы переглянулись. Алконост весело засмеялась, будто колокольчики зазвенели, а Сирин взъерошилась, показывая острые вороньи перья.

– Не выжить тебе, молодец. Ни с камнем, ни без, из Кощеева царства не выйдешь ты, – подняв к небу заплаканные глаза, тоскливо нараспев заявила Сирин.

– А понимаешь ли, молодец, как камень добыть и чем он тебе поможет? – весело прищурилась Алконост.

– Да не то чтобы, – честно признался Стожар, переводя взгляд с одной вещей птицы на другую, сбитый с толку их поведением.

– А мы ведаем, мы все ведаем, – радостно перепрыгнула с лапы на лапу Алконост, сверкая переливчатыми золотыми перьями. – Да тебе не скажем, покуда загадки наши с сестрой не разгадаешь.

– Давай загадки, – расслабившись, широко улыбнулся Стожар, кидая на землю тяжелую сумку с шубой и усаживаясь на нее.

– Я первая! По две каждая загадает! Но ежели неправильно ответишь – Сирин пропоет свою скорбную песнь, и ты не проснешься больше.

– Хорошо, – согласился посерьезневший бортник.

– Слушай! Не княжеской породы, а ходит с короной; не ратный ездок, а с ремнем на ноге; не сторожем стоит, а всех рано будит.

– У нас такие загадки дети отгадывают, петух это, – хмыкнул, успокоившись, Стожар. Алконост по-птичьи повернула голову набок и с интересом уставилась на человека, покачивая тонким острым носом, напоминающим клюв.

– Мой черед, – пророкотала Сирин, наклоняясь и поражая Стожара своим мутным печальным взглядом. – Слушай же:

– У сестрицы загадки все про смерть, одна другой мрачнее, – зевнув, качнулась на ветке Алконост.

– Не мешай, пусть думает! – обиженно раздулась Сирин.

– Эта загадка с глиной связана… глину копают, потом отбивают, обжигают… а раз кормил людей, значит, посуда… горшок! – догадался Стожар и по недовольным поджатым губам черной птицы понял, что угадал.

– Что ж, слушай третью, посложнее, раз предыдущая легко далась, – взмахнула величавыми крыльями Алконост и завела нараспев:

Стожар задумался, расчертил пальцем что-то на золотистом песке и вспомнил, что раньше слышал подобную загадку.

– Крылья – то плавники, плавать может, но не ходить, под водой неба и звезд не видно, и людей всегда избегает… рыба!

– Верно, – одобрительно кивнула Алконост.

– Что ж, слушай последнюю, – темная птица Сирин спустилась ниже по стволу, громко скрежеща острыми когтями и цепляясь за кору, нависла прямо над Стожаром, загородила солнечный свет мрачными крыльями. – Вот она:

Крепко задумался Стожар, на всякий случай отодвигаясь подальше от скорбной мрачной птицы. Морщился, раздумывал, чертил на песке, шептал себе под нос, но никак ответ не мог найти – слишком уж странной казалась загадка.

– Уж загадала так загадала, – подняла ревниво бровь Алконост. Обе птицы внимательно следили за каждым движением человека.

– Не отгадает – так не придется в Нави пропадать, останется здесь, – пожала плечами Сирин, пуская прозрачную слезу.

– Ах, вот к чему загадка – о царстве Кощеевом размышляла? – усмехнулась светлая птица.

– Тихо! – насупилась Сирин.

Стожар, до этого не обращавший на них внимания, последние фразы услышал и прокрутил в голове несколько раз, задумчиво поглядывая на шубу, привязанную к сумке. «Царство Кощеево – край вечной зимы», – вспомнил он наставления Яги.

– Дуб без корня, без ветвей – загадка о том, что невидимо. Черный ворон приносит людям смерть и скорбные вести. Старик без ног, без рук, без ножа заколет – значит, не человек, но боль причиняет. Варит без огня – холодом обжигает, ест без зубов – холод гложет. Мороз это! – вскочил от радости на ноги Стожар.

Сирин насупилась и вновь вспорхнула на ветку, покосившись с осуждением на Алконоста – та лишь взмахнула светлыми крыльями, не обращая внимания на недовольство сестры.

– А давай еще загадочку? – хитро прищурилась она.

– Погоди-ка, дева, – подбоченился Стожар. – Договаривались, что каждая по две загадки загадает.

– Разве тебе с нами не весело? – вздохнула Алконост.

– Весело, еще как. Но мне камень нужен, чтобы близких от смерти спасти, – горестно упрекнул ее бортник.

– Ну, камень так камень, – легко согласилась птицедева. – Ирий, – показала она крылом на окружающий мир, – это светлое место, здесь птицы и звери холодную зиму пережидают, а люди, что счастливую жизнь прожили и умерли спокойно, без обид и боли на сердце, в Ирии обитают, горя не ведают.

– Там, за туманом? – обернулся Стожар, пытаясь разглядеть что-нибудь за границей острова и рек.

– Что там – для тебя пока сокрыто, смертный, энто мир загробный, лишь мертвым открывается. Но да, те люди, что ушли с легким сердцем, – попадают в Ирий, а те, кто не успел при жизни дела завершить да ушел с камнем на сердце, – попадают в Навь, в лапы Кощея Бессмертного. Выбраться оттуда мало кому по силам, но возможно, коли сбросит душа гнет старых обид и боли. Тут тебе и поможет Алатырь – коснись им души неупокоенной, и из Нави она попадет в Ирий, если повезет. А коли душа, полная злобы и ненависти, камушка дотронется – сразу прахом осыпется, вреда не причинив.

– То есть камень и мне, и другим помочь может? А ежели человек болен, но жив?

– Пока смертный не на грани, умирать не начал, камень его исцелить способен, а того, кто уже при смерти, – отправит в царство мертвых, – роняя скорбные слезы, взвыла Сирин.

– В Ирий Весняне рановато… – пробурчал Стожар, поднимая голову. – Благодарю вас, девы, за наставления! Теперь уж точно не пропаду в Навьем царстве! – Стожар присел рядом с камнем, коснулся его, неожиданно теплого, словно нагретого солнцем, и попытался отколоть от гладкой поверхности хотя бы крошку, но ничего не вышло.

Птицы наблюдали за ним, подобравшись совсем близко и вертя головами на длинных шеях. Устав возиться с камнем, Стожар поднял на них вопросительный взгляд.

– Ты правда считаешь, что такую силу можно легко обрести? Ничто и никому задаром не дается, без усилий лишь умереть можно, – высокомерно вздернув острый нос, гнусаво съязвила Сирин.

– И что же мне надо сделать? – вздохнул бортник, ожидая новую волну загадок.

– Это же Алатырь – в нем сила мира живого и каждого существа, жившего когда-то на земле. Хочешь силу – отдай Алатырю свою взамен.

– Что, свою силу? – с подозрением посмотрел Стожар на птицедев.

– Да, половину жизненной силы, – подтвердила Алконост, склонив голову набок.

– И что тогда со мной будет?

– Да ничего особенного, выживешь, – равнодушно пожала плечами Алконост.

– Выживет, да недолго, – раскачиваясь на ветке, запричитала Сирин, размазывая по лицу слезы. – Половину жизни сократишь да слабее вполовину станешь, половину здоровья потеряешь, и времени рядом с близкими мало проведешь. Смерть станет ближе к тебе, дышать будет в спину…

– То есть как – полжизни? – оторопел Стожар. – Вы представляете, что это значит? А ежели мне по земле останется ходить – всего ничего? Вдруг я даже не успею из Нави выбраться, близких спасти… да и вообще, я умирать не хочу! – крикнул бортник раздраженно, тайно мечтая встряхнуть за плечи завывающую скорбную птицу.

Сирин и Алконост переглянулись и равнодушно пожали плечами.

– Яга не предупреждала о таком! Вы точно не ошиблись? Понимаете, насколько это страшно – вмиг потерять полжизни? – бушевал Стожар.

– Нет, смертный, нам то неведомо. Наш удел – вечность, а людские переживания для бессмертных – что пшик, – фыркнула насмешливо Алконост.

– Выбора другого все равно нет, верно? Как получить камень?

– Вот тебе платок, – протянула Сирин ему белую ткань, зажав ее в когтистой лапе. – То вещь непростая, сила в нем великая: вымочен он в слезах моих скорбных, потому никогда не просыхает – слишком много в мире боли и горя. Зажми платок в руке, капни на Алатырь слезинкой, приложи руку и пожелай камень взамен на жизненную силу. Со слезами часть твоей силы в камень утечет.

– Всего лишь пожелать? – усомнился Стожар, осторожно перехватывая платок.

– Не просто, а искренне, от чистого сердца.

– И никаких заговоров, наговоров… присказок? – недоверчиво посмотрел на платок в своей руке бортник.

Птицы раздраженно и презрительно зафыркали, встряхиваясь и разбрасывая перья.

– Эти ваши смешные колдунства, смертные, – захихикала Алконост.

– Настоящие чудеса – не заметить, не услышать, их лишь сердцем углядеть можно, – сурово посмотрела на него Сирин.

Стожар вздохнул, но решил, что вещим птицам лучше поверить на слово. Он присел, выжал пару капель из мокрого платка и положил ладонь на теплую поверхность камня, но опять ничего не произошло.

Решив, что птицедевы над ним насмехаются, бортник хмуро посмотрел на них.

– Что, не выходит? – с сочувствием спросила Алконост, моргая от любопытства.

– Нет.

– А ты как желаешь?

– Ну, искренне, отдать силу в обмен на камень… как там было… – неуверенно ответил Стожар.

– Да где же тут «искренне»? – прыснула Алконост, а Сирин тоскливо протяжно выдохнула. – Думай о том, зачем тебе камень. Ради кого ты добрался аж до Ирия?

Стожар задумался и закрыл глаза. Он вспомнил звонкий смех Весняны, их первую встречу в лесу и ее мертвенно-бледное лицо, заплаканную семью. Вспомнил, как они с отцом бродили по лесу, проверяя пчелиные бортии, и как тот осыпался прахом, но даже в страшный миг успел прежде крикнуть Стожару: «Беги!» Вспомнил свои долгие споры с Волком – именно они заставляли задуматься о том, какой путь в жизни выбрать Стожару. И вот больше нет нигде Волка, только страшные следы всплывали в памяти. Ради близких нестрашно отдать свою жизнь или силу, чтобы спасти друга, любимую и отца.

Раздался тихий хруст, каменная крошка заскрипела под пальцами, обжигая теплом. Стожар открыл глаза: от Алатыря откололся крошечный кусок, перекатившись на мокрый платок в его ладони. Не веря глазам, бортник затаил дыхание, разглядывая золотистый осколок – внутри полупрозрачного камушка сияли цветные прожилки, бликуя на солнце. Ближе к центру в нем образовалась крошечная щель – Стожар оторвал от сумки болтающуюся нитку и продел через трещинку, чтобы повесить камень на шею. Собираясь показать драгоценность помощникам-птицам, он поднялся на ноги – и тут же земля закачалась, в глазах поплыло, дыхание сбилось – тяжелая слабость накрыла бортника, будто прибив ударом к земле.

– Смотри-ка, получилось, – удивленно вскинула брови Сирин.

– К слабости привыкнешь и перестанешь замечать, а то внезапно сил много потерял, вот и качаешься, – с сочувствием поглядела на него Алконост. – Оправляйся-ка ты в дальний путь да постарайся не сгинуть в Нави!

Обе птицы вдруг расправили крылья, подняли головы и оторвались от веток, взлетая.

– Подождите! А как я обратно вернусь? – замахал руками Стожар.

– Присмотрись: колодец видишь? – крикнула ему Сирин уже в полете.

Стожар завертел головой, обошел, пошатываясь, древесный корень длиной с целую деревню и заметил в стороне небольшой темный колодец. Плечи его удрученно опустились.

– Опять вниз прыгать, в ледяную воду? – выдохнул он, подбираясь поближе.

– А ты догадливый, смертный, – раздался высоко в небе звонкий смех.

Тень заслонила солнце – две птицы закружились в танце, взмывая ввысь и растворяясь в напоенной теплыми лучами далекой кроне Мирового древа.

* * *

Ухватившись за мокрый деревянный бортик, Стожар подтянулся вверх и выпал из колодца на мерзлую землю, дрожа от холода – пролетев через бесконечный мрак, он вновь очутился в Нави. Здесь стояли полумрак и сизый туман, пахло гнилью и не было ни капли солнечного света – небо нависло над лесом темно-серым полотном. Мокрую одежду колола бурая, покрытая инеем трава.

– Отряхнис-с-сь! – послышалось знакомое шипение. Чернушка сидела на бортике колодца и недовольно дергала пушистым хвостом.

– И ты здесь? – обрадовался Стожар, стряхивая ледяную колодезную воду – капли тут же поднялись в воздух, на глазах испаряясь, ткань начала просыхать. – А одежку-то Яга заговорила, – довольно отметил Стожар.

– Тс-с-с! – зашипела кошка, изгибаясь и испуганно прячась за спину бортника.

Стожар проследил за ее взглядом и обернулся к деревьям. По всему лесу медленно, словно во сне, плавали полупрозрачные людские тени – глаза пустые, движения безвольные, остатки одежды болтаются, свисая с рук, а у некоторых и лиц не осталось, одни смазанные пятна. Тени, что находились ближе к колодцу, обеспокоенно зашевелились и замерли, потревоженные шумом – пустые лица с белыми глазницами начали поворачиваться к Стожару. Бортник охнул и присел, вжимаясь спиной в колодец и пытаясь стать незаметнее.

– Плош-ш-шка с дымом, – тихо шикнула сжавшаяся за его плечом кошка.

Стожара осенило, он судорожно начал шарить рукой в сумке, путаясь в вещах. Все больше теней оборачивались и плыли к колодцу, а те, что находились рядом, недружелюбно оскалились. Наконец бортник нашарил в сумке гладкий бок глиняного горшочка с привязанной веревкой, потянул за нее и открыл крышку – из плошки потекли струйка дыма и запах тлеющего старого дерева. С ужасом он наблюдал, как оскалившиеся тени с пустыми глазницами приближаются, но вдруг дым будто сбил их с толку, они задумчиво остановились, покачались в воздухе, а затем отвернулись и поплыли дальше, словно усыпленные оберегом Яги.

– Фух, – облегченно выдохнул Стожар, на миг закрывая глаза. В плошку он вцепился так напряженно, что глиняная посуда чуть не треснула.

– Ты в Землях З-з-забытых душ-ш, – кошка спрыгнула с колодца и уселась под боком Стожара, обернув ноги хвостом. – Долго пр-ропадал.

– Там пока все загадки разгадаешь… зато добыл кусок Алатырь-камня, – ответил шепотом бортник и потянулся рукой к веревке на шее, чтобы показать ценную добычу.

– Прячь!

Стожар отдернул руку и огляделся, но тени, плавающие в воздухе, им больше не интересовались.

– Вс-с-споминай, чему Яга учила, и иди за дымом. К Кощ-щ-щею.

– Через лес и сквозь этих забытых? – неприязненно поежился Стожар, наблюдая за струйкой дыма.

– Конеш-ш-шно. Как добереш-шься – ничего там не еш-ш-шь, гостеприимству Кощ-щ-щея не верь и будь ос-с-сторожен.

– А ты меня опять оставишь? – недовольно поднял бровь Стожар, наблюдая, как кошка прыгает на бортик колодца.

– У меня с-с-свои пути, – вильнула хвостом Чернушка, ее глаза загорелись зеленым огнем. Обернувшись, она окинула высокомерным взглядом парня. – Ш-ш-шубу не забудь, – кошка изогнулась дугой и прыгнула в колодец.

– Хоть и умная, но норов… кошачий, – поморщился Стожар, заворачиваясь в шубу и натягивая меховой капюшон.

Проверив вещи, он тихо двинулся вперед за струйкой дыма, стараясь не касаться проплывающих мимо теней. Шагая будто по скользкому болоту, он вспоминал наставления Яги и прятал взгляд, избегая пустых лиц, шел медленно и плавно, чтобы не бросаться в глаза, и поначалу вздрагивал из-за каждой тени, возникающей перед глазами. Хотя Стожар за свою жизнь насмотрелся на разную нежить, но все равно сердце сдавливал ледяной страх – там, в мире живых, правили люди, а нечисть была чем-то странным, непривычным, иномирным. Здесь же – в Нави – чужеродным и одиноким оставался сам Стожар.

Мир вокруг замер в безвременье и давящей тишине: ни ветерка, ни пения птиц, ни шороха листвы не доносилось. Осторожно огибая кривые голые деревья, Стожар слышал лишь собственные шаги и испуганное биение сердца. Сколько бы он ни шел, лес не заканчивался, день не проходил, ночь не наступала – вечный сумрак и низкое небо оставались одинаковыми. Только становилось ощутимо холоднее – поначалу шагать в шубе по траве было жарко, но чем дальше – тем сильнее земля промерзала, покрываясь инеем, а затем и первые островки снега показались в лесу.

Стожар брел и брел. Обувь давно промокла, руки покраснели от холода, а мертвых теней становилось все больше, но парень крепко держал в ладонях плошку с путеводным дымом от Яги – только она и солнечный камень на шее слегка согревали кожу, когда Стожара начинал пробирать озноб. Чем глубже он пробирался в Навь – тем сильнее становился холод, вскоре не осталось вокруг ничего, кроме льда, грязно-серого снега и черных гниющих деревьев.

Усталость накатывала, глаза начали слипаться, бортник еле переставлял ноги – казалось, он идет уже долгие месяцы или годы, но как это узнаешь в мире, где нет ни времени, ни солнечного света? От ледяного студеного холода больше не спасала даже меховая шуба, ледяной мороз продирал до костей, прямо как в загадке птицы Сирин – грыз без зубов и закалывал без ножа. Снега вокруг стало так много, что Стожару казалось, будто его дыхание, поднимающееся тонким паром, тоже обратилось в лед. Больше всего хотелось лечь и остаться в снегу, чтобы наконец уснуть и не продираться сквозь ледяной лес, полный мертвых теней. Только крошечный волшебный камушек – осколок Алатыря – сохранял еще немного тепла, слабо тлея под рубахой.

Когда холод сковал сердце так, что казалось, будто стало нечем дышать, Стожар готов был сдаться и опуститься в ближайший сугроб, но вдруг деревья расступились, и он очутился на открытой прогалине[31] под сизым небом.

Впереди возвышался терем, каких никто из живых не видывал: черно-серые стены и острые треугольные башни, сложенные из черепов, костей и острых зубов, поднимались к небу, будто желая расцарапать его. В окнах терема горел синеватый свет, а по стеклам расползался узор инея, но не красивыми завитками и спиралями, а рваными линиями. С остроконечной крыши свисали голубые сосульки толщиной со стволы деревьев, касаясь земли лишь пиками.

Ежась от мороза и страха, Стожар на негнущихся ногах осторожно прошел в ворота за забор из торчащих костей. Двор терема был выстлан гладкими черными плитами, будто каменным зеркалом – такого Стожару видеть прежде не доводилось. Он остановился полюбоваться блеском черного оникса, а потрескавшимися от холода пальцами закрыл крышку и опустил в сумку глиняную плошку – путеводный дым больше не пригодится. Рука застряла, наткнувшись в сумке на что-то липкое – бортник всегда носил в вещах крошечный, шириной с ладонь, горшочек с медом для голодных пчел. Видимо, мед пролился в сумке, обмороженные пальцы тут же склеились.

– Да ежкино помело! – с трудом разлепляя потрескавшиеся на морозе губы, выругался Стожар, вытягивая из сумки липкую посудину. Краем глаза в отражении каменной плиты он заметил какое-то движение и отпрянул к воротам.

Вовремя! Туда, где только что стоял бортник, одним прыжком приземлилась черная туша и заревела. Прижавшись к костяному забору и перестав дышать, Стожар смотрел на чудовище: проход к терему охранял черный медведь, высотой с избу, облезший, весь в шрамах и ранах, с красными гноящимися глазами. Его сдерживала цепь – к самому терему медведь бы не подобрался, но рядом с воротами легко мог настигнуть путника, желающего пробраться в Кощеево жилище.

Чудовище завертело крупной, словно бочка, облезлой головой и повернулось, красные мелкие глаза, полные ярости, уставились на Стожара. Бежать было поздно – высокий забор из острых костей окружал весь двор, а в ворота не проскочить – злобный медведь настигнет быстрее.

Сердце грохотало, дыхание остановилось.

Медведь двинулся вперед, сделав первый шаг.

Стожар дернулся вбок. Мысли в его голове скакали, как горошины, – он думал о том, что без рогатины против медведя выходить бессмысленно.

Вдруг страшный зверь замедлился, дернул носом, принюхался, а затем склонил голову и стал судорожно обнюхивать гладкую каменную плиту, царапая ее когтями.

«Медом капнул!» – вдруг понял Стожар. Сделав единственный отчаянный рывок вперед, он размахнулся, раскручивая зажатый в руке лопнувший горшок с медом, и швырнул, надеясь закинуть подальше.

Замерзшие руки слушались плохо, горшок с грохотом упал чуть дальше медведя, разлетаясь в дребезги и растекаясь золотистой лужей. Зверь заревел, яростно кружась и замахиваясь на Стожара внушительной лапой, но до него долетел манящий приторно-сладкий запах. Как завороженный, он повел носом, отвернулся и поспешил к медовой луже.

Выдохнув с облегчением, Стожар сжался, словно тугой ивовый прут, собрал в кулак остатки сил и бегом припустил ко входу в терем – высокие треугольные двери над черной каменной лестницей стремительно приближались. За спиной послышались рев и сиплое дыхание – медведь заметил беглеца и кинулся в погоню, но было поздно – Стожар взлетел по черной лестнице на глазах чудовища, дергающегося от ярости на короткой цепи.

– Получи, зверюга, – задыхаясь после быстрого бега, согнулся и прошептал бортник.

– Ты смог провести нашего стража, добрый молодец, – послышался за спиной безжизненный женский голос. Дернувшись от неожиданности, парень обернулся.

* * *

– Проходи, Стожар, присаживайся, гостем дорогим будешь. Накормим тебя как положено, яствами не обидим.

– Откуда мое имя знаешь? – насторожился бортник.

– Ты же в тереме Кощея Бессмертного, повелителя царства мертвых. Что может от него скрыться в Нави?

Стожар напряженно оглядывался в просторном зале для пиршеств. Внутри стены терема были вытесаны из шершавого серого камня и украшены резьбой, напоминающей человеческие черепа. Перила, высокие ограды, ножки мебели, светильники – все стояло на высоких костях, по углам черепушки высились башнями. В самой дальней стене были вырезаны треугольные окна с переливчатым стеклом, напоминающим струи цветной воды. Перед ними на возвышении стоял пустой трон, сложенный из мелких косточек, а рядом по высокой стене с потолка стекали прозрачные хрустальные водопады, похожие на бойкие реки – вода с шумом летела вниз в мраморные чаши, а оттуда уходила под полы. На столе и стенах горели светильники: в костяных чашах стояли серые свечи, горящие голубым пламенем, ни на одной свече воск даже не начал таять, будто их зажгли секунду назад. Стоял неприятный запах костяной муки, будто в мастерской резчика.

Больше всего Стожару хотелось развернуться и убежать отсюда, казалось, ноги не хотели ступать по черному полу пугающего терема. Все – запах, башни из костей, створки и замки из зубов и гулкое эхо – кричало об угрозе. Осколок Алатыря на шее пульсировал теплом, будто предупреждая. Но дева, что назвалась прислужницей Кощея, приветливо улыбалась, приглашая остаться. Против воли Стожар не мог отвести от нее глаз, ведь такой красоты никогда не встречал – шея у девушки была тонкая, как у лебедя, черные, украшенные бусинами косы тянулись до земли, кожа была светлой, как луна, ресницы – длиннющими, а лицо будто искусным мастером нарисовано, с высокими скулами и печальными глазами. Красивая служанка взмахнула шелковым рукавом и на длинном пустом столе возникла еда: медовые напитки, печеный осетр, тушенная в сливах дичь, солонина, пироги и похлебки, медовые яблочки, спелые ягоды и яства, которых Стожар никогда и нигде не видел, даже представить себе не мог. От манящих запахов голова закружилась, а глаза разбежались.

– Ты присаживайся, гость дорогой. Тех смекалистых, что стража способны одолеть, мы с радостью привечаем, – елейным голосом пропела девушка.

Слишком заманчиво и сказочно смотрелся полный стол, и Стожар попятился, вспомнив предостережения Яги и кошки.

– Благодарю тебя, дева, но не голоден я, – живот у бортника скрутило от пустоты, и что-то в нем протестующе заурчало. Дева ехидно улыбнулась, но ничего не ответила, молча взмахнула рукой, и вся еда исчезла. Стожар вздохнул с облегчением.

– Тогда покаместь приляг, отдохни в гостевой светлице. Хозяина все равно нет – по делам отлучился.

– Надолго? – нахмурился бортник.

– Кто знает? Здесь, в Нави, понятия о времени не такие, как у живых, – развела руками служанка.

– А ты сама что? Мертвая? – с подозрением посмотрел на нее бортник.

Девушка качнула головой, не отвечая, и поманила его за собой по длинному коридору, богато украшенному резьбой по камню. За одной из дверей коридора оказалась светлая и неожиданно уютная комната с белой постелью и деревянными сундуками, небольшим окном с занавесками и маленьким деревянным столом.

– Здесь хозяина подожди, я приду и разбужу тебя, как он вернется, – поклонилась Стожару красавица и скрылась за дверью, пока он не успел отказаться.

Бортник огляделся: в комнате было спокойно, тихо и тепло, даже резьба в виде черепов на стенах отсутствовала. Он с облегчением поставил на стол сумку и нашел припасы от Яги: запачканный медом липкий кусок хлеба, сыр и фляги с водой и киселем. Подкрепившись, он накрылся в тяжелое шерстяное одеяло и свернулся клубком в мягкой постели. «В конце концов, кошка предупреждала, что в тереме Кощея лучше не есть, а про сон разговора не было. Да и неопасно здесь совсем…» – сонно подумал Стожар, проваливаясь в забытье.

* * *

Проснулся он от резкой боли – острые кошачьи зубы вцепились в ладонь, осколок Алатыря пылал, обжигая кожу.

– Нич-ч-чему не учиш-ш-шься! – зашипела Чернушка, отпрыгивая.

– Что опять не так? – рявкнул на нее спросонья Стожар, растирая укушенную руку.

– Глаза протри-и! Сквозь персты гля-я-янь! – злобно задергала хвостом кошка. Стожар заметил, что сквозь нее просвечиваются сундуки, но не такие, какими он их видел.

Послушавшись, он кулаками протер заспанные глаза, сложил пальцы вместе и посмотрел сквозь щели между ними – старинная уловка, с помощью которой люди искали злокозненное колдовство – не испортили ли ведьмы скотину или посевы. Комната, казавшаяся уютной, сквозь пальцы выглядела совсем иначе: холодный пол и стены, разваливающийся стол и горы костей вместо резных сундуков. А белая постель оказалась трухлявым помостом с кучей гнилой соломы и старой разодранной одеждой в засохших бурых пятнах.

Стожар с отвращением спрыгнул, отряхнулся, пытаясь избавиться от гадкого чувства, и сжал в ладони теплый осколок Алатыря.

– Еще немного – и не проснулс-с-с-ся бы, – упрекнула Чернушка, сворачиваясь вокруг сумки с вещами.

– Что, меня служанка заколола бы? – поморщился бортник.

– Зачем? Прос-с-сто стал бы частью терема.

Стожар сложил пальцы снова и присмотрелся, замечая все новые разбросанные кости и черепа. Сколько таких наивных людей поверили в гостеприимство хозяина и против воли остались навечно?

– Раз Кощея даже в тереме нет, для чего насылать на меня морок?

– Точно нет? Внимательнее ос-с-сматривайся, – посоветовала кошка, сверкнув изумрудными глазами. – Не верь ничему, не соглашайс-с-ся-я ни на что! И про меня – ни слова! – Чернушка грациозно прыгнула на подоконник распахнутого окна и скрылась в темноте.

* * *

– Как спалось, добрый молодец? – приветливо наклонив голову и перебирая длинную черную косу, поинтересовалась служанка, выглядывая из-за костяного трона. В ее взгляде мелькнуло удивление, и Стожар это заметил. Он хмуро окинул взглядом пустой тронный зал.

– Где Кощей?

– Вестимо, владения свои обхаживает, смотрит, что в Нави творится, – хмыкнула девица. – Где же еще?

Осколок Алатыря не прекращал пульсировать на шее, напоминая об опасности. Стожар разглядывал красавицу-служанку и подмечал про себя, что в этом ласковом лице что-то необъяснимо раздражало и отталкивало, будто в спелом яблоке червоточина. Положив сумку на длинную каменную скамью, бортник сложил вместе пальцы и поднял к глазам. Зал и терем не изменились, а вот с девой происходило что-то странное: казалось, будто ее одежда и лицо расплываются в смутное пятно, теряя черты, словно отражение в воде.

– Кто ты? – отпрянул Стожар, с отвращением опуская руки.

– Смекалистый, – захохотала она низким лающим смехом и зарябила, черты лица расплылись. Девица вдруг стала расти, изменяясь, одежда с треском разрывалась, а нити на глазах переплетались в новую ткань. Светлая кожа посинела и покрылась мертвяцкими буграми, глаза потускнели, превращаясь в два черных омута. Над Стожаром теперь возвышалась мужская фигура – прямая, вся собранная из костей, обтянутая тонкой кожей. Черты обострились, седую голову с длинными белыми прядями украшал обод из острых клыков, а в узкой бороде, спадающей до самой земли, блеснули черные бусины.

– Кощей!

– Ужель догадался? – осклабился скелет, обтянутый кожей, обнажая островатые, как у хорька, зубы. – Добрый молодец! – ехидно передразнил Кощей поддельным голосом служанки.

– Зачем голову морочил? – сжал кулаки бортник, глядя прямо в глаза Кощею и скрывая страх.

– Как зачем? – вскинул густую белую бровь Кощей. – Ты в царстве мертвых. Думаешь, здесь много развлечений?

Он горделиво обвел рукой зал для пиршеств, в котором могло уместиться целое войско, махнул рукой и стукнул по полу внезапно возникшим посохом. Свечи вспыхнули ярче, озаряя блестящие каменные плиты, бесконечный стол заполнился яствами, а из-под потолка сама, без музыкантов печально заиграла музыка.

– Присаживайся, Стожар, гостем будешь, – кивнул Кощей, улыбаясь криво и чуть-чуть набок. Что-то в этом ехидном оскале показалось бортнику неуловимо знакомым.

Не желая злить хозяина, он осторожно сел за стол, не отрывая взгляда от Бессмертного: сначала он думал, что на троне восседает седой старик с обтянутым кожей костлявым лицом. Но, присмотревшись внимательнее, Стожар понял, что видит человека лет тридцати, угловатого, кривого, будто надломанного, а потому наводящего ужас. Острый длинный нос, серовато-синяя и бугристая кожа, иссиня-черные глаза – от Кощея веяло невообразимо древней силой. Стожар не заметил, как вцепился в осколок Алатыря на шее, чтобы почувствовать успокаивающее тепло. Поскрипывая костями, словно несмазанная калитка, Кощей откинул полу расшитого черного кафтана и пересел за стол напротив бортника.

– Ешь, – приказал он, прошивая Стожара колючим взглядом так, что желание прикасаться к еде окончательно пропало.

– Не хочу, – напряженно ответил бортник.

– Отчего же? – поинтересовался хозяин.

– Вся еда – такой же гнилой обман, как и служанка? – скривился презрительно Стожар.

– Нет, служанка здесь действительно когда-то была, да подзадержалась на три столетия, – криво улыбнулся Кощей. – Видишь ли, я могу обращаться и принимать личину лишь тех людей, кто мне добровольно душу продал, или слугам моим. Зато в любых зверей – сколько угодно.

– Как это?

– Да так: приходит глупец к колдуну за исполнением заветного желания, а тот взамен просит какую-нибудь несуразную мелочь. Так и девица: попросила вечной молодости, чтобы не увядала ее красота, а взамен я попросил всего лишь каплю крови и в тереме прибраться. Да вот забыла она уточнить, в каком из миров жить хочет – живом или мертвом, и сколько лет по земле ходить собирается, поэтому умерла в тот же год, а капля ее крови до сих пор мне уже несколько столетий служит, – щелкнул пальцами Кощей, на миг вновь обретая черты лица служанки.

– Так ты же просто юлишь и людей обманываешь!

– Почему же? Она просила красоты и вечной молодости – так больше никогда и не состарится, – изобразил невинное лицо Кощей, вновь становясь собой.

– Это и есть ваше хваленое колдовство? Несправедливо сплетенное из страха и обмана? – в разноцветных глазах Стожара загорелась ярость.

– У-у-у, сколько злости! Такое мне по нраву. А на счет справедливости – с чего ты взял, что она должна быть? Слабые и добрые всегда страдают, а сильные легко получают власть и богатства, обирая беззащитных. Не мной эти законы придуманы, а созданы вами, смертными.

– Нет, – нахмурился Стожар.

– Спорить со мной станешь, значит? – глаза Кощея сузились, он посмотрел на бортника с интересом. – Много вы с отцом нажили честным трудом, а, Стожар? Гнилую землянку и сгорбленные спины? Могли бы с разбойниками жить и купаться в шелках и деньгах. А ежели б ты от колдовства нос не воротил – еще больше обрел бы.

– Знаем мы эти сказки, наслышаны, – отмахнулся устало Стожар.

– Неужели? Что, отец тебя так сильно застращал, что ты про колдунов даже слушать боишься? А зря! Вот, гляди.

Кощей указал на струящуюся по стене воду за своей спиной, та по мановению руки замерла, обернувшись зеркальной гладью. Стожар присмотрелся и увидел себя в дорогих шелковых одеждах. Отражение становилось отчетливее: вот за спиной уже вырастает красивый деревянный дом, из окна выглядывает безмятежный отец. По левую руку выходит, касаясь плеча Стожара, нарядная Весняна в ярком свадебном уборе. Бортник сам не заметил, как встал из-за стола, приблизился к зеркалу и потянулся к поверхности – видение тут же пошло кругами и растворилось в воде.

– Это лишь зеркало с живой водой, оно показывает то, что я прикажу, – услышал бортник холодный голос Кощея. – Но ты можешь воплотить все, оставшись в Нави – здесь твое место, только здесь ты способен обучиться ремеслу чародея, потому что сила Нави с рождения в крови твоей течет. Я научу, как открывать любые тайны и замки, обретать сокрытые знания и исполнять заветные желания.

– Взамен всего лишь надо продать тебе душу? – отвернулся от воды Стожар, вновь оказываясь перед хозяином.

– Зачем? Я ищу толкового ученика и помощника, а не еще одно безликое существо, и ты как раз сгодишься. Все равно без моих чар никого тебе не спасти.

Кулаки Стожара непроизвольно сжались, он задумался, поглядывая то на Кощея, то на водную гладь, где ему до сих пор мерещились лица отца и Весняны.

– Сомневаешься? Помни: как не бывает людей только злых али добрых, так не бывает чар плохих или хороших. Колдовство – лишь инструмент, само по себе не опасно, лишь ремесленник может силу в любую сторону направить. В руках мастера чары обретают истинную силу.

– Присказку про инструмент я однажды уже слышал, – приближаясь медленно, словно к ядовитой змее, Стожар опустился на лавку и вгляделся в лицо Кощея. – Правда, от другого человека.

Хозяин спокойно стукнул костлявыми пальцами по столу, его лицо расплылось, меняясь, обретая другие черты: темные волосы, тонкая заплетенная косичка за ухом, хазарская серебряная серьга и арабские бусины, вплетенные в короткую бороду. Лишь глаза неизменно остались черными.

– Волк! – вскочил из-за стола парень.

– Ты хотел найти пропавшего главаря – вот он я, – скрестил руки на груди разбойник, улыбаясь знакомой кривой ухмылкой.

– Я думал, ты в беде… доигрался с магией оборотной, а обратно из зверя перекинуться не смог! – Стожар яростно ухватился за голову.

– Сия мысль, конечно, интересная, – поджав губы, издевательски закивал Волк. – Тем более оборотнем я был всегда…

– Я отправился в Навь, чтобы и тебя тоже спасти!

– Ну так возрадуйся, – громко хлопнул в ладоши разбойник. – Считай, что спас!

– Ты был мне другом! Почти братом! – зарычал Стожар, чувствуя себя растоптанным и преданным.

– Забавно, что ты до сих пор в это веришь, – с вызовом бросил Волк.

Плюнув на пол, Стожар отошел от стола – он еле сдерживался, чтобы не стереть эту довольную ухмылку с лица и не выбить разбойнику пару зубов. Останавливало его то, что Волк не стал менять дорогие шелковые одежды Кощея, так что забыть, кто скрывается под чужой личиной, было невозможно.

– А где же радость от долгожданной встречи? – догнал его ехидный вопрос.

– Оставь меня в покое, – Стожар оперся на стол, растирая переносицу и пытаясь уложить происходящее в голове. Кощей щелкнул пальцами, воздух вдруг поплыл и раскалился – и вот бортник, озираясь в недоумении, вновь оказался сидящим за столом прямо перед хозяином.

– Видишь, как много творит ворожба? – Кощей расслабленно потянулся, перекидывая из руки в руку наливное яблочко. – Колдовством можно исцелить и убить, влюбить и отворотить, заставить человека действовать против воли…

– Я не собираюсь это слушать.

– А еще разрушить чужую жизнь али спасти ее, выстроить заново. И даже твою, – продолжал заговаривать зубы Кощей.

– И я не блаженный, чтобы тебе верить, – устало посмотрел на хозяина бортник.

– А ежели скажу, что мертвых в обычный мир вернуть нельзя, но в Нави они продолжают жить вечно? – черные глаза Кощея будто видели Стожара насквозь, изучали его.

– Раз ты обладаешь такой великой силой и отбираешь все, что захочешь, то зачем нужен простой смертный, пусть даже прирожденный колдун? – не выдержав, стукнул кулаком по столу Стожар. – У тебя есть все: власть, царство, слуги, какие угодно чудеса. Можешь обращаться хоть зверем, хоть человеком да разгуливать в мире живых…

– Не могу, – положил локти на стол Волк.

– То есть как? Разве у разбойников жил не ты, а кто-то другой?

– То был я, а мертвец, чей облик пришлось себе присвоить, продался за горы золота, – усмехнулся хозяин. – Но вот загвоздка: я – существо Нави, среди живых долго оставаться не могу, мне там нечем дышать, не хватает волшебной силы. А покуда я разгуливаю, некому заниматься душами мертвых, следить, чтобы они оказывались в Нави и получали по заслугам. Коли вдруг мертвые восстанут и перемешаются с тенями живых, их усмирять надобно, иначе не поздоровится ни богам, ни людям. Посему мне нужен помощник.

– Чтобы следить за мертвецами, пока ты портишь жизнь людям? – ошалело посмотрел на него Стожар.

– Не порчу, а отдыхаю от бесконечных трудов. Али ты считаешь, будто править царством мертвых – легко? – Кощей вдруг разозлился, обращаясь собой и поднимаясь с лавки с грохотом. – Думаешь, здесь хоть что-то интересное творится? Время не движется, токмо мертвецы прибывают, и нудным заботам нет конца. Но ничего больше не происходит! Почему вам, живым, достается разнообразная жизнь, в которой даже природа изменчива и время бежит вперед? Праздники, свадьбы, смерти… почему вы можете выбирать, как жить, а существа Нави должны довольствоваться скукой сумеречного царства? – Кощей зарычал, становясь выше и нависая над Стожаром. – С чего вдруг Яге позволено свободно ходить через границу миров, а я ради этого должен выискивать глупых смертных, готовых продать душу и тело ради какой-нибудь дряни? Да, я правлю царством Нави, но в этой холодной глуши мертво даже само время! Над живыми, покуда они не набредут по глупости на границу миров али не попадутся в лапы нежити, у меня власти нет. Разве это справедливо?

– Вполне, ежели знать, как ты поступаешь с людьми, – сухо подметил Стожар, внутренне сжимаясь от ужаса при виде черных глаз, полных многовековой обиды и злобы.

– Я навеки привязан к царству мертвых, но как оно до жути опостылело! – вздохнул, уменьшаясь и приходя в себя Кощей. – Давно посадил бы вместо себя наместника, но простые смертные, что так жаждут колдовской силы, не справляются – ворожить они худо-бедно могут, а управляться с мертвыми – нет. Но вот ты – потомственный темный колдун, сильнее других и любого из своих предков – так испокон веков работают кровные узы. Можешь противиться правде сколько угодно, но изменить свою суть не выйдет: ты – часть Нави, дышишь ее силой, оставаясь звеном между миром живых и мертвых. Так всегда было и будет, нравится тебе это али нет.

Стожар закрыл глаза и задумался: не похоже, чтобы в этот раз хозяин царства мертвых врал. Захоти Кощей его убить, уже запросто растер бы в костяную муку, как и остальных несчастных, побывавших здесь. Робкий испуганный голосок внутри нашептывал, что стоит согласиться на условия Кощея, чтобы легко решить все беды. Тем более Стожару льстило, что в нем видит сильного ученика сам Кощей Бессмертный, как бы парень ни гнал прочь эту мысль. Впервые он чувствовал не вину, а гордость от того, что с рождения видит нежить и этим отличается от других.

– Допустим даже, что я тебе поверю и соглашусь стать учеником… но для чего тогда объявились мертвые ведьмы – моя мать и бабка? Это ведь они замучили отца и навредили Весняне.

– Ха! Ежели пойдешь ко мне в ученики – сам решишь, как с ними поступить, – поморщился Кощей, будто услышал о назойливых мухах. – Стужа злится, что при жизни не успела нахватать богатства побольше, мечтала в барыни выбиться и людьми править, а еще душится злобой и желанием отомстить деревенским, что ее убили. Всем и сразу насолить. Холодный расчет, злоба и неумение любить – в том вся суть многодушницы Стужи. Ты ей нужен, только чтобы помочь выбраться из Нави в мир живых. Хочешь – потакай этому, не хочешь – избавься от ведьмы.

– Разве ты сам не можешь остановить злобную каргу? – удивился Стожар.

– А зачем? Людишек защищать – долг не правителя мертвых. И потом, все беды смертных для меня – забавный балаган.

– Значит, если мертвецы в мир живых прорвутся, совесть тебя мучить не станет? – поморщился бортник.

– Совесть… нет. А должна? – презрительно хмыкнул Бессмертный, пережевывая губы, будто пробуя давно забытое слово.

– Ну, а как на счет моей матери? Что нужно ей?

– Чернаве? – рассеянно уточнил Кощей, с трудом вспоминая, о ком речь.

– Да. Она ведь смогла отомстить тому, кто ее убил, – ледяным тоном отметил Стожар, пытаясь скрыть за равнодушным выражением бурю чувств при воспоминании об отце.

– Похоже, она и сама не знает, чего хочет, просто следует за матерью, – равнодушно дернул костлявым плечом Кощей. – Ну, что надумал, Стожар?

Бортник раздумывал, не мигая глядя на Кощея. Согласишься остаться учеником – все близкие окажутся рядом и спасены. Не согласишься – неизвестно, что случится тогда. Но идти по стопам матери с бабкой Стожар не хотел, ведь именно от такой участи его до самой смерти защищал и отваживал отец. Казалось, чтобы принять правильное решение, придется сердце собственное на части разорвать, чтобы больше не чувствовать ни страха, ни сомнений, ни боли. Вспомнив наставления Яги, Стожар с трудом собрал волю в кулак.

– Назначь мне честные испытания. Если я пройду их без колдовства, по совести – ты отпустишь и меня, и близких.

Кощей, поверивший, что почти уговорил Стожара, смерил его злобным взглядом и расхохотался.

– Знаю-знаю, чей длинный нос скрывается за подобными идеями… Яга подучила? Думаешь, ее советы помогут меня одурачить? Я здесь – власть, хозяин Нави и всех мертвецов! Без моего ведома и позволения старая карга сюда даже не сунется! – оскалился по-звериному Кощей, вцепляясь длинными тонкими пальцами в край стола. – Будет так, как я скажу!

– А я и не перечу, а всего лишь прошу меня по-честному испытать, – испуганно съежился Стожар, наблюдая за бурей, бушующей в злобных глазах. – Чтобы я без всякого колдовства из Нави выбраться смог. Ты же сам жаловался на скуку…

– Хитро извернулся. Будь по-твоему, раз так напрашиваешься, но коли провалишь испытания али погибнешь – станешь навеки моим слугой, а близкие твои навсегда сгинут.

– А ежели все пройду, то ты по-честному отпустишь в мир живых и меня, и моих близких, – настойчиво впился взглядом в Кощея Стожар.

Бессмертный осклабился, в его глазах полыхнули красные искорки.

– Договорились. Тех, кто сможет остаться в живых.

* * *

Собираясь, Стожар выпросил у Кощея разрешения умыться живой водой.

– Зачем? – с подозрением посмотрел правитель Навьего царства.

– Говорят, она силы восстанавливает и даже мертвых на ноги поднимает.

– Ну, умойся, – махнул Кощей и равнодушно отвернулся, устраиваясь на костяном троне.

Вытягивая из сумки платок, Стожар спрятал в нем иглу от Яги и незаметно окунул ее в водопаде, стекающем с потолка, а сам сделал вид, что вытирается после умывания. Иглу незаметно приколол к рукаву рубахи, памятуя, что она может защитить от ведьм, а сам ненадолго вернулся в комнату, чтобы в одиночестве перекусить вяленым мясом.

* * *

Водопад вдруг зарябил и покрылся прозрачными пузырями. С шипением из воды вышла Стужа, стряхнула на пол капли и упала на колени перед троном. За ней тянулись веревки, две плененные души, похожие на лысых собак, испуганно прижимались друг к другу, глядя на Кощея.

– Твой внук – упрямец, я его недооценивал, – недовольно проскрипел Бессмертный.

– Повелитель царства мертвых, мудрейший, только не серчай… неужели не вышло его переубедить?

– Нет.

– Но ведь мы все сделали верно, как ты учил: запугали и подавили его волю, чтобы тебе было проще задобрить…

– Он хочет пройти испытания без колдовства.

Стужа недовольно сжала губы в линию и подобрала полуистлевший балахон, кланяясь еще ниже.

– И как нам быть, ежели он их пройдет?

– Не пройдет, – скривился Кощей, показывая острые мелкие зубы. – Вот увидишь: ни у одного смертного не хватит духу и стойкости, чтобы пройти все, что я ему уготовил, – хозяин терема поднял голову и прислушался, а затем взглядом указал Стуже на водопад. – Скройся, ведьма!

Не пытаясь спорить, многодушница молча вскочила и метнулась к водопаду, тут же растворяясь в воде.

* * *

Стожар повернул из длинного коридора в зал и принюхался – ему почудился горький душок болотной воды.

– Неужели наконец собрался? – скучающим тоном протянул Кощей. – Тебя ждет испытание воли.

Бессмертный щелкнул пальцами, и мир вдруг погрузился во мрак. Снежинки взвились колючим ураганом, задевая лицо Стожара.

* * *

«Сначала будет испытание воли: ищи в сердце своем искреннюю любовь и заботу и учись прощать обиды без остатка…» – всплыл в голове голос Яги.

Стожар огляделся: они с Кощеем оказались в ночи посреди пустующей деревни, занесенной сугробами. Дома осыпались и разваливались, сложившись в середине, окна зияли пустотой, а доски торчали обгоревшими обломками. Деревянное ведро с гулом ударялось о стенки колодца, деревья стояли гнилые и мертвые. Ни движения, ни звука, ни одной живой души не было среди домов.

– Узнаешь? Так в Нави выглядит деревня, в которой ты родился.

Сам Стожар ее не помнил, но отец изредка рассказывал ему о доме, который пришлось покинуть, только в его воспоминаниях деревня была живой, шумной, многолюдной, а не заброшенной.

– Что мне здесь нужно сделать? – обернулся он к Кощею, ежась от холода и сильнее кутаясь в шубу.

– Ничего особенного, всего лишь искупить зло, которое твой род причинил людям, – криво улыбнулся тонкими губами Кощей.

– Что? – Стожар решил, что ослышался.

– Ты со своими предками – единое древо, вы связаны кровными узами. Хочешь выбраться из Нави живым? Исправь то, что натворила родня: в Нави бродят десятки душ – мечущихся, обиженных, тех людей, что встретились с ведьмами на свою беду. Их тянут на дно обиды, словно тяжелые камни, но ни отомстить, ни переродиться сами они не могут, токмо бродят по царству мертвых, застрявшие навеки. Готовься к тому, что станешь моим слугой: выслушай каждую несчастную душу, посочувствуй и попроси прощения искренне – это облегчит их страдания. А потом с помощью яркого камня, что притащил с собой в мое царство, отправляй их восвояси.

– В Ирий? – уточнил Стожар, прикасаясь к осколку Алатыря на шее и не подавая виду, что удивлен осведомленностью Кощея.

– Счастливцы попадут в Ирий, а те, кто много зла творил, останутся в Нави.

– Разве тебе есть дело до людей, что застряли здесь и страдают?

– Да. Мой долг – забота о мертвых, – кинул Бессмерный высокомерный взгляд на парня.

– Что ж, хорошо, – согласился Стожар.

– Только имей в виду: ежели ты извиняться будешь не искренне – испытание провалишь. А все, кого не сможешь отпустить, отправятся прислуживать к твоей бабке-многодушнице, – усмехнулся Кощей.

– То есть вместо помощи я могу им случайно навредить? – ужаснулся Стожар.

– Несомненно. А ты как хотел? Я предлагал пойти по легкому пути и стать колдуном, но ты захотел сложного. Так что получай теперь свою справедливость.

– Ну, раз деваться некуда… – неуверенно пожал плечами Стожар.

Кощей молча указал ему сесть за покосившийся стол перед одним из домов, а сам щелкнул пальцами. Снег поднялся, закружился вихрем, и из ниоткуда вдруг возникла пара полупрозрачных теней, держась за руки – совсем старенькие морщинистые старички с потухшими глазами. Они присели за стол и хором заговорили, что из-за злобной ведьмы сгорел их дом.

Сердце Стожара бешено заколотилось, выпрыгивая из груди, смутные воспоминания ожили, и он узнал голоса.

– Бабушка Доброслава и дед Деян!

– Стожар? – в тусклых глазах вдруг загорелось узнавание.

– Конечно, тень ведьмы вам причинила много зла! Вы не заслужили такого! – с пылом согласился Стожар. – Я прошу за нее прощения, за все причиненное зло.

Старик со старушкой с облегчением улыбнулись и кивнули, будто груз упал с их плеч. Осколок Алатыря на шее нагрелся, Стожар снял его и, зажав камень в руке, боязливо коснулся по очереди призрачных ладоней сначала Деяна, а затем Доброславы. Призраки, благодарно кивнув, обернулись золотистым светом и улетели ввысь, к серому давящему небу. Вздохнув, Стожар закрыл глаза, мысленно прощаясь с заботливыми стариками, о которых так часто с теплом вспоминал отец.

Кощей хмыкнул, с интересом поглядывая то на камень, то на Стожара.

– Посмотрим, как ты справишься дальше. Я вернусь, когда разберешься со всеми обиженными, – повелитель мертвых трижды хлопнул в ладоши и исчез. Стожар выпрямился, приободрившись, что справился с первым заданием.

На ледяной дороге начали появляться тени – они выстраивались вереницей, и вот уже казалось, что конца и края очереди нет, и за летящим снегом она тянется до бесконечности.

– Твоя прабабка-знахарка не помогла мне исцелить зуб, он сгнил, а я от боли мучилась!

– Сочувствую и прошу прощения, – кивал Стожар, касаясь камнем тени.

– Она могла меня отравить! – жаловалась другая.

– Но не отравила же? – уточнял Стожар.

– Отравила наверняка!

– Сочувствую… – вежливо отвечал каждому Стожар. После пары десятков теней язык начал заплетаться, а впереди ждали еще десятки или даже сотни…

Жалобы, плачи, яростные крики продолжали сыпаться на голову – обвинения в порчах и проклятьях, сплетни и склоки. Стожар терпеливо выслушивал и отпускал тени – некоторые оборачивались светом после касания Алатыря, а другие рассыпались дымом или пеплом.

Сначала шли склочники, обиженные знахаркой, прабабкой Стожара, и рассказывали о мелких неприятностях. Затем появились деревенские жители, обиженные Стужей, обвинения стали серьезнее: ведьма травила скот и портила чужие посевы, переманивала богатство и кружила головы чужим женихам, только чтобы позабавиться и расстроить помолвку, запугивала детей и насылала порчи с проклятьями. Некоторые уверяли, что Стужа умела лишать людей воли, подчинять себе тех, кто приходил к ней за помощью и зельями.

– Пропустите! Мне нужнее! – неожиданно вклинилась одна из теней, расталкивая других и усаживаясь за лавку. – Меня Лада зовут! Никому другому эти ведьмы не насолили сильнее!

– Лада? – поднял на нее глаза Стожар, услышав знакомое имя.

– Сначала в деревне появилась эта ужасная дрянь, свалилась на голову из ниоткуда, звали Стужей. Волосы черные, глазища злобные! И тут же давай увиваться за моим женихом, он же знатный, из богатой семьи! Смиря ей отказал и женился на мне, так эта гадюка подколодная явилась к нам якобы в гости и весь дом истыкала заговоренными иглами, да и на свадьбе шептала что-то в углу. Все с тех пор наперекосяк пошло – муж руки прикладывать начал и на сторону бегать, а ребеночек наш мертвым родился, – заплакала женщина, растирая по лицу слезы и стряхивая их на толстую светло-рыжую косу. – Долго эта гадина не успокаивалась, все семье нашей насолить старалась. Только тогда у меня сыновья живыми родились, когда сама она замуж за наивного влюбленного кузнеца выскочила.

– А сыновей звали…

– Тихомир и Ярун! – подняла заплаканное лицо женщина.

Стожар пораженно разглядывал тень своей родной бабки и не знал, что ответить.

– Я это просто так не оставила! За несколько лет всех жителей деревни против этой Стужи настроила, мы за ней следили, пока не изловили в лесу на колдовстве и не забили камнями. Жаль только, что у нее дочь осталась – такая же порченная девка, ведьмино отродье! – презрительно плюнула на землю Лада.

– Что, с рождения – и сразу отродье? – глаза Стожара сузились от раздражения, он начал догадываться, почему его отец признавался, что никогда не любил жену Ярославу.

– Конечно! Сразу было понятно, что она тоже злобной вырастет, да так и вышло! Я всех детей предостерегала, чтобы они змеюку стороной обходили, а она выросла и все равно приворот на моего Яруна наложила, женила против воли… не зря я всем соседям твердила, чтобы не давали ведьме спуску и жизнь ей портили!

– Так, может, она не стала бы ведьмой, ежели бы не боялась, что с ней соседи расправятся? – разозлился Стожар.

– Много ты в этом понимаешь? Молоко на губах еще не просохло, чтоб старших поучать! Собирался прощения просить – ну так извиняйся за этих ведьм проклятых! – прикрикнула на него Лада, недовольно цокая языком и скрестив руки на груди.

– Сочув… – начал заученно выпаливать Стожар, но от злости перехватило горло, и он закашлялся. Осколок Алатыря раскалился в руке, предупреждая об опасности.

Бортник растер пальцами виски, вспоминая, что должен извиняться искренне. Легко сказать! А как это сделать перед той, что сама натворила так много зла и не стыдится этого? Не хочет даже допускать мысли, что могла быть не права? Ей бы самой не помешало извиниться…

Стожар раздраженно стучал пальцами по столу, но понимал, что помощи ждать неоткуда: Яга предупреждала, что придется самому научиться любить и прощать обиженных. Размышляя об этом, Стожар попытался представить, каково было молодой Ладе видеть, как ее мужа пытаются увести из семьи, как было страшно потерять сына и жить в постоянном страхе за свою семью, бессильной перед ведьмой. Он представил всю нахлынувшую боль и ощутил сочувствие к той несчастной девушке, которой была когда-то Лада, и поспешил извиниться, пока это чувство не угасло. Лада не стала благодарить и глянула на бортника торжествующе, касаясь осколка Алатыря. Высокомерная улыбка дрогнула и начала таять на ее лице – женщина осыпалась серым пеплом на землю.

– Некоторых ничто и никогда не исправит, – пробурчал себе под нос Стожар, без сожаления провожая взглядом разлетающийся прах.

Жалобы продолжали сыпаться, а веренице из обиженных теней не было конца. С самого начала бортник думал, что придется выслушать пару десятков обиженных, ведь если не задумываться, то кажется, что человек не способен оставить так много последствий. Разве могут какие-то ведьмы принести на землю реку обид и боли? Но через Стожара прошло уже больше сотни измученных теней, силы его были на исходе, голос осип от бесконечного повторения одинаковых фраз, черты лиц больше не запоминались – все стали казаться одинаковыми. Проходили соседи, обиженные многодушницей-Стужей. Началась вереница тех, кого оскорбила Ярослава: соседки, которые с детства распускали сплетни об опасной ведьминой дочери, а после удивлялись, что, повзрослев, она наслала на них порчу. Этим людям становилось все сложнее сочувствовать, ведь они тоже сеяли зло, будто не ведая, что творят. За ними пошли люди, которых Ярослава обидела незаслуженно, из зависти или желания присвоить чужое, среди них были даже такие, которые никогда не обижали ведьму, но хворь на семьи она все равно наслала. Стожар просил прощения, одну за другой отпуская души, а внутри его ломало от боли – начинало казаться, что родная мать не совершила в жизни ни одного хорошего поступка.

– Меня звали Любавой, – Стожар поднял глаза, всматриваясь в худую и бледную, но очень красивую девушку со светлыми косами. – Ярослава увела жениха и подстроила мою смерть, а в деревне соврала, что я сама утонула в болоте.

– Отец про тебя вспоминал, – огорченно кивнул Стожар, вспоминая, что у Яруна когда-то была первая любимая невеста.

– И я про него помню, – тепло улыбнулась Любава, но глаза остались грустными.

Стожар чувствовал, что какие-то недосказанные слова зависли между ними, но не знал, чем успокоить несчастную. Он думал о том, как сложилась бы судьба, женись все-таки Ярун на любимой невесте.

– Я тебе сочу… – начал он произносить привычную, набившую оскомину фразу.

– Погоди! Не надо мне сочувствовать, – вдруг коснулась его холодными пальцами Любава. – Я же напраслину возводила на Ярославу, подначивала подруг называть ее ведьминой дочкой. Я не хотела причинять ей зла! Просто тогда все казалось забавной шуткой…

Стожар с удивлением разглядывал худое лицо с помутневшими от слез глазами. Он не мог вспомнить, чтобы еще кто-то из обиженных признал свою вину перед Ярой.

– Будь я к ней добрее, может, она так жестоко не поступила бы…

– Может, – просипел Стожар. – Благодарю тебя…

– За что? – удивилась Любава, поднимая тонкие светлые брови.

– За искренность, наверное, – неуверенно произнес бортник. – Ты не заслуживала такой боли. Прости ее и весь наш род…

Любава ободряюще улыбнулась и протянула руку к лежащему на ладони камню. Вздохнув, она обратилась дрожащим светом и улетела ввысь, а Стожар на миг почувствовал дуновение теплого летнего ветерка.

Тени продолжали подходить и подходить, Стожар смотрел сквозь них невидящим взором и повторял на все лады однообразные слова. Наконец вереница обиженных начала подходить к концу. Вот уже, шаркая, подошла последняя сгорбленная тень и села напротив.

– Меня зовут Ярун, и я умер от руки ведьмы.

Мгновенно встряхнувшись от усталости, Стожар подскочил и яростно откинул стол – тот с грохотом ударился о стену дома и треснул.

– Нет! Только не ты! Как ты смеешь приходить сюда и жаловаться…

– Стожар, сядь, – взглядом измученного старика посмотрел на него отец.

– …после того как годами скрывал от меня правду?

– Сядь и послушай.

– Что послушать? Мне и без того сегодня многое рассказали: как ты с детства травил Ярославу, называя ее «ведьминой дочкой», как издевался над ее влюбленностью и воротил нос. Как злобно смотрел на жену после свадьбы. Ты же сам – убийца! Чего ради столько лжи?

– Успокойся и выслушай, – примирительно поднял руки Ярун.

Стожар, выпустив пар, резко упал на лавку, сердце его бешено колотилось, а Алатырь предупреждающе прожигал ладонь. Бортник пригвоздил отца взглядом к лавке: тот выглядел ровно так же, как в их последнюю встречу: старая потертая рабочая одежда, запутавшиеся светло-рыжие седеющие волосы и борода, тусклые зеленые глаза и болезненная синева под ними.

– Я провел здесь достаточно времени, чтобы свою жизнь обдумать, – заговорил срывающимся голосом Ярун. – В Нави меня держат не столько обиды, сколько вина: перед своей родной матерью и Любавой, что не смог их защитить от смерти. Перед Ярославой за всю боль, что ей причинил – сердце растоптал, отверг, а слабого и напуганного человека в ней так и не смог разглядеть. Мне пришлось ее убить, чтобы остановить, ибо другого выхода уже не было. А еще я виноват перед тобой.

– Мной? – потерянно посмотрел на него Стожар.

– Я старался вырастить тебя добрым человеком, чтобы ты не пошел по стопам матери, потому оберегал от всего, связанного с колдовством, держал подальше от людей, в одиночестве. И каждый день боялся, что ты все равно обозлишься и станешь как она. Мне казалось, что ежели ты будешь воспитываться в добре, на хорошем примере, то тьма не подступится к сердцу, поэтому не рассказывал тебе о ведьме, случившемся горе, ошибках…

– Тебя съедал страх за меня? – вспомнил Стожар слова матери.

– Да, и поделать с ним я ничего не мог. Правда, этот же страх привел ко мне ведьм, словно по следу.

– Это не твоя вина… – забормотал Стожар.

– Моя. Я жил, ослепленный страхом и суевериями, не замечая, что самые светлые годы в моей жизни проходили в лесу, пока я растил тебя и обучал всему, что знал. Мы могли бы жить гораздо спокойнее и счастливее, признавай я это чаще. И тебе тогда было бы проще встречаться с Весняной и строить планы на будущее.

Стожар смотрел на отца и не понимал, что ответить. Сердце сжалось от боли, будто пронзенное сотней игл, а против воли по щеке вдруг скатилась горячая, жарче пламени Алатыря, слеза.

– При жизни я так и не научился ценить то, что имел. Видимо, потому и потерял все в один миг, – покачал головой Ярун, темные круги под глазами стали еще страшнее, но он ободряюще потрепал сына по голове, словно в детстве.

– Ты никогда не говорил, что тебя так сильно мучает прошлое, – стряхнул его руку Стожар.

– И в этом тоже ошибался, ведь мои тайны все равно не уберегли тебя от Нави.

– Знай я обо всем, наверняка бы придумали вместе, как справиться… – Стожара потряхивало, мысли его путались.

– Может быть, – спокойно согласился отец, но в глазах его сквозила печаль.

– Я многого не знал и даже помочь не мог! Хотя ты все же по-своему смог показать мне, что значит быть хорошим человеком – на примере. Значит, многое все же было сделано не зря, да?

Ярун засмеялся, искренне, с облегчением, а в уголках его глаз пролегли маленькие морщинки.

– Пойдем со мной к Яге, – вцепился Стожар в локоть отца. – Она поможет, придумает что-нибудь. С ведьмами я сам справлюсь, заживем спокойно, без страха. Может, даже в деревне поселимся, с людьми…

– Мертвым назад дороги нет, Стожар, – покачал головой Ярун.

– Так и тебя, и Весняну ведьмы же затащили в Навь, пока вы были живы…

– Про Весняну не слышал, не ведаю, что с ней. Но из меня ведьмы силы вытягивали долгие годы с помощью подозрений и страхов. Как пришла Русалья неделя – так они и смогли выбраться из Нави, а от меня уже ничего почти не осталось, вот и избавились… ты же сам это видел. Просто до сих пор не поверил.

– Но как же так? Я проделал огромный путь, чтобы спасти вас обоих…

– Меня спасти ты можешь, лишь отпустив.

– Нет! – упрямо замотал головой Стожар.

– Я жил, годами мучаясь от страха и истончаясь.

– Нет!

– У мертвых нет выбора. Мы не способны исправлять прошлое, зато наконец учимся видеть все, что при жизни не хотели замечать.

– Я хочу, чтобы ты жил!

– Не цепляйся за невозможное. Простить все обиды и отпустить боль – единственное, что ты можешь для меня сделать.

– Послушай! Так не выйдет! Ежели я прикоснусь к тебе осколком Алатыря, ты даже в Ирий, возможно, не попадешь, потому что совершал зло и убил жену. Ты понимаешь?

– Добра тоже вроде сделал немало, – ободряюще улыбнулся Ярун. – Да так ли это важно? Покой – лучшее, что теперь стоит искать.

– Но я не хочу терять тебя! Это несправедливо!

– В тебе причитает боль. Но другого пути нет, ведь я все равно уже умер. А вот тебе еще – жить и жить. Когда-нибудь поймешь, что, пока жива наша память, все близкие остаются вместе с нами, в нас самих. Ты должен меня отпустить.

– Но почему все так…

– Несправедливо? – улыбнулся Ярун и ободряюще сжал его плечо, вспоминая, как сам когда-то объяснял маленькому сыну значение этого слова. – Я всегда буду с тобой, в твоей памяти, твоим голосом. Но легче гораздо станет, ежели ты меня отпустишь.

У Стожара сердце, казалось, совсем перестало биться, и защипало в глазах – он поднял лицо к небу и протянул отцу раскрытую ладонь с камнем.

– Так не должно быть. Тебе причинили слишком много боли, и это несправед… – Стожар запнулся на слове, звучащем в последнее время слишком часто.

– Я знаю, – кивнул Ярун. – Прости, что сомневался в тебе.

– А ты прости, что не замечал… как тебе плохо, и не смог помочь, – Стожар посмотрел на отца и увидел, как его охватывает золотистое пламя от осколка Алатыря, расползаясь вверх по руке.

Ярун замер, на миг расплылся, став мутным пятном, а затем вдруг отчетливо проявился не сгорбленный измученный старик, а молодой парень с ярко-рыжими вихрами и огнем в глазах – таким Стожар отца совсем не помнил, но вот прошлое, вдруг ставшее близким, улыбалось ему. Видение схлопнулось, превратившись в бойкое пламя, последний раз вспыхнуло и устремилось ввысь, исчезая в бесконечной снежной мгле.

* * *

– Как тебе это удалось? – Кощей разъяренно ходил кругами, стуча посохом по каменным плитам.

Стожар не мог вспомнить, как очутился в костяном тереме. Он сидел на лавке и молча крутил в руках теплый осколок Алатыря, разглядывая блестящие медовые грани. Злость Кощея ему была безразлична – после встречи с отцом казалось, что все яркие чувства вдруг исчезли, уступив место серости и внутренней пустоте.

– Не прикидывайся простачком, – Кощей наклонился к бортнику, его лицо расплывалось, обретая черты то Волка, то бессмертного повелителя царства мертвых. Ощутив зловонное дыхание, Стожар вопросительно посмотрел исподлобья. – Не ты ли вечно противился воле отца, сбегая к разбойникам и тайно изучая заговоры? Не тебе ли он надоедал со своими запретами, нравоучениями и страхами перед каждой тенью?

– Ты всерьез думал, что я его за это возненавижу и буду желать зла или смерти? – лицо Стожара оставалось каменной маской, только разноцветные глаза блеснули.

– А что с остальными? Как удалось выслушать столько злобных обвинений и посочувствовать незнакомцам, до бед которых тебе дела не должно быть? Неужели гордость не взыграла? – от плохо скрываемой ярости у Бессмертного трясся подбородок, а зубы стучали, как от холода.

– Хотел – и помог, – кратко отрезал Стожар, неприязненно отодвигаясь от Кощея.

– Ох уж эти добренькие и сердобольные смертные, – зарычал Кощей и вновь яростно закружил по комнате, мысленно жалея, что не избавился от Яруна с его идеями еще в мире живых, пока притворялся Волком. – Какие же вы странные! То готовы друг друга со свету сжить, лишь бы получить корову соседа, то грудью на защиту незнакомцев готовы бросаться.

– Видать, не так хорошо ты знаешь людей, как тебе казалось, – грустно усмехнулся Стожар, согревая ладони волшебным Алатырем.

Кощей упал на трон, вытянулся, кинул к ногам посох и глубоко задумался. Лицо его в это время вновь расплылось, бесконечно меняя очертания: в них узнавался то сам Бессмертный, но с чужими глазами, то разбойник, но со звериными клыками – когда повелитель Нави не следил за своим обликом, он собирался из всех личин, что Кощей украл за столетия. Выглядело это мерзко, поэтому Стожар отвернулся.

– Хм, – встрепенулся Кощей. – Раз тобой движет желание помогать, значит, последним испытанием я устрою встречу с теми, кому ты сочувствовать не сможешь, – оскалился он, принимая свой обычный облик.

– Последним? После него ты отпустишь нас из Нави? – обернулся бортник, окидывая Кощея вызывающим взглядом.

– Ежели ты справишься с болью и гневом, – ответил с тем же вызовом хозяин царства мертвых. Он щелкнул пальцами, и вода, льющаяся с потолка, замерла, превращаясь в кривое зеркало. За его гладью просматривалось отражение высоких кривых деревьев в сумеречном лесу. – Отправляйся-ка в Земли Забытых душ, – Кощей ткнул длинным синеватым пальцем в сторону зеркала.

Стожар удивленно повел бровью, поднимаясь с лавки и перехватывая поудобнее сумку с вещами.

– В этот раз никаких наставлений и издевательств? Что я должен найти в тех Землях? – приблизился бортник к зеркалу, с опаской вглядываясь в сероватый лес по ту сторону.

– Проявишь смекалку и сам разберешься, – правитель Нави даже не посмотрел в сторону бортника, будто резко потеряв к нему интерес.

Стожар пожал плечами и с кислым выражением лица начал ощупывать края зеркала – рука проваливалась в него, будто проходила под струями воды, но оставалась сухой. Отгоняя мысли об ужасе перед глубокой водой, бортник зажмурился и осторожно шагнул вперед, ступая на мягкую почву – вода за его спиной тут же с журчанием заструилась, а портал исчез, будто его и не было вовсе.

Оставшись один, Кощей, гремя всеми костями, перепрыгнул от трона к водопаду, уцепился длинными пальцами за резьбу в виде черепов на стене и вгляделся в воду, сквозь которую ему были видны очертания Навьего леса.

– Встретившись с ними лицом к лицу, ты не устоишь и утонешь в ярости. Любой возненавидит тех, кто причинил ему столько невыразимой боли! Ты попытаешься уничтожить их, чтобы эту боль заглушить, избавиться от жгучего отчаяния и страха – тогда, наконец, поглотит тебя собственная тень. Хочешь этого али нет, но ты станешь колдовать, лишь бы дойти до конца – и никакой светлый камушек Алатырь больше не поможет, – захохотал Кощей, трясясь и перебирая узкими пальцами седую бороду, увивающуюся за ним по полу.

* * *

Стожар огляделся: он вновь был в темном Навьем лесу, от снега не осталось и следа, только иней покрывал края гниющих листьев, деревья оставались мертвыми и кривыми, небо – серым, а в воздухе витал тонкий запах разложения.

Впереди среди черных деревьев проглядывало светлое снежное пятно, выбиваясь из общей серости. В темноте едва-едва шевелился воздух: забеспокоились обитатели земель – тени мертвецов. Оглядываясь по сторонам, Стожар медленно двинулся к белеющему снегу, пригляделся и вдруг бегом бросился вперед, забывая об осторожности.

– Весняна!

Девушку оплели заиндевевшие древесные корни, образуя жесткую клетку, сквозь которую дотянуться до Весняны не получалось – сама она лежала среди толстых корней дерева. Ее одежда, волосы и бледное лицо покрылись тонкой коркой льда, и понять, жива ли она, было невозможно. Стожар в отчаянии тряс обледеневшие корни, но не мог даже сдвинуть их с места.

– Попусту силы тратишь. Без нашего колдовства все равно не справишься, – зашелестел за спиной хриплый голос.

Стожар обернулся: из-за деревьев выплыла костлявая фигура в дряхлом балахоне: сквозь провалы в щеках Стужи стали еще сильнее заметны зубы, а в черных глазах мелькал красноватый отблеск. За ней, понуро опустив головы, ковыляли на привязи две изломанные звериные фигуры. Последней из-за деревьев показалась Чернава – бледная, вся опутанная красными нитями, с растрепанными короткими темно-серыми волосами и черными кругами под глазами. С тех пор, как Стожар видел ведьм в своем мире, они стали отчетливее, выше, будто обрели еще больше силы.

– Видишь, внук? Все складывается, как я предсказала: твою жизнь разрушило колдовство, но ты за ним же в Навь и пришел, – расхохоталась Стужа. – Тебе на роду написано стать сильнейшим колдуном, так прекращай артачиться! Останься с нами, стань чародеем – тогда и Весняна твоя будет жить, а коли откажешься – сердце ее куском льда обернется.

– Как бы вам самим льдом не обернуться, – огрызнулся Стожар, взгляд его метался по поляне и ведьмам.

– Пойми наконец: ты – часть Нави, тебя отсюда все равно никто не отпустит. Даже если вернешься в земной мир – останешься колдуном, с ума сходить будешь из-за силы, что тебя переполняет. Ни один смертный не способен после Нави остаться таким, каким был, после всего, что увидел и узнал, и ты непременно потянешься к чарам и нежити. Весняну без колдовства к жизни тоже не вернешь – слишком долго она пребывала в Нави, считай, уже нежилец.

– Твоим словам лишь блаженный поверит, – криво улыбнулся Стожар, прижимаясь спиной к холодным древесным корням.

– Да как ты смеешь… – начала раздуваться от гнева Стужа, привязанные души за ее спиной испуганно заметались. Стожар присмотрелся и заметил, что тонкая, как паутина, нить тянется от кулака Стужи к Весняне.

– Пусти, я сама с ним потолкую, – вдруг решительно подняла голову Чернава, до того покорно молчавшая.

– Не лезь, бестолковая, – поморщившись, отмахнулась от нее многодушница.

– Это мой сын! – резко бросила ведьма, в голосе ее зазвенела сталь. – Дай мне с ним поговорить с глазу на глаз!

Стужа потрясенно обернулась на дочь, будто видела ее впервые, хмыкнула и раздраженно кивнула. Резко дернув зажатые в кулаке веревки, она потянула за собой плененные души, скрываясь за деревьями.

– Ты не сможешь противиться судьбе, сынок, – голос Чернавы потеплел, она подошла к Стожару и нерешительно замерла в двух шагах. – Я была такой же и отказывалась колдовать. Но человек всегда слабее Нави, не способен он скрыться от зла, что просачивается в сердце.

– А ты сопротивлялась? Или безвольно сдалась и предала всех, кто был тебе дорог, чтобы стать ведьмой? – резко оборвал мать Стожар. Он смотрел и не мог понять, что испытывает: ярость из-за смерти отца, ненависть, обиду или жалость к ведьме, которая покорно исполняла все, что ей навязывала Стужа.

– Нет! Я не думала становиться ведьмой, не желала никому зла, а всего лишь спасала отца и защищала себя от обидчиков! – выражение лица Чернавы стало капризным, как у ребенка, пойманного за баловством. – Они сами виноваты, вредили мне и получили по заслугам!

– Неужели? Я разговаривал с каждым пострадавшим от твоей злобы. С каждым! – Стожар почувствовал, как кровь от злости приливает к щекам, и заскрипел зубами, пелена гнева начала застилать глаза. – Ты по собственной воле ломала людские судьбы. Обидчики по заслугам тоже получили, но и ты прекрати оправдываться!

Земля вокруг них задрожала, льдинки на корнях зазвенели, откалываясь и разбиваясь на крошечные осколки. Кусок Алатыря, висящий на шее, предупреждающе раскалился, но Стожар не обращал ни на что внимания. Чернава испуганно попятилась, оглядываясь.

– Сколько можно врать? Мой отец не заслужил приворота, которым ты его привязала к себе против воли!

– Он тоже издевался надо мной! – завизжала Чернава, пытаясь устоять на трясущейся земле.

– Зачем ты убила его невесту? Так сильно хотелось властвовать над людьми, избавляясь от неугодных? – Каждое слово Стожара било как пощечина, припечатывая ведьму к земле, она уменьшалась на глазах, будто пытаясь растаять.

– Я всего лишь хотела, чтобы меня хоть кто-то любил! – выцветшие глаза Чернавы наполнились слезами. – Ярун и деревенские меня с рождения сторонились, за спиной сплетничали или открыто издевались, отец ничего не замечал, не заступался, а мне было так одиноко!

– Так в этом все дело? – злость схлынула, как вода, Стожар начал успокаиваться и наконец заметил, как земля трясется от его собственного гнева, перевел взгляд на ведьму и ощутил прилив жалости. – Но ты с помощью колдовства сеяла страх и отталкивала от себя еще больше. Зло и жестокость не заставили бы никого тебя полюбить.

– Они изводили меня, даже когда я не была ведьмой! А потом мне хотелось, чтобы боялись…

– Но у тебя же была любовь! – раздраженно поднял бровь Стожар. – Родной отец заботился и вырастил тебя. Муж, привязанный приворотом…

– Он меня ненавидел…

– Потому что ты уничтожала все, что ему было дорого! Если бы не приходилось опасаться за жизни близких, может, со временем он полюбил бы тебя. А еще был ваш сын, нуждающийся в тебе и без колдовства!

– Но сейчас же ты меня презираешь, – замотала головой Чернава.

Стожар запнулся, подбирая слова. Воздух между ними дрожал и искрил от напряжения.

– Даже сейчас… я не могу ненавидеть тебя, – осторожно, словно перерезая тонкие нити, Стожар сплетал слова. – Даже после всей причиненной боли. Не будь ты опасной ведьмой, получила бы и так любовь близких: нам не пришлось бы защищаться, и все сложилось бы иначе.

Глаза Чернавы расширились от ужаса, взгляд замер, она открывала рот, словно задыхалась.

– И ты не права в том, что человек – слаб и не способен сопротивляться силе Нави, – завершил Стожар, медленно на миг закрывая глаза – земля тут же успокоилась и перестала ходить ходуном.

Чернава всхлипнула и посмотрела на свои руки, опутанные нитями, и зажмурилась, будто хотела избавиться от наваждения.

– Столько сломанных чужих жизней, покалеченных, убитых… и выходит, что судьбу свою я сама загубила, – горестно вздохнула она.

Стожар молча наблюдал, как по ее белым щекам катятся слезы, и не знал, что сказать: всю жизнь он то мечтал найти мать и услышать ее теплый голос, то до дрожи боялся историй о смертельно опасной ведьме. Маятник вновь качался между любовью и ненавистью, презрением и желанием утешить.

– Ты правда любил бы меня, останься я в живых? – подняла ведьма на сына глаза, полные страха и надежды. Так смотрит дикая лань на охотника, направившего стрелу ей в сердце.

– Конечно, – ярость отпустила Стожара, окончательно уступая место жалости, горькой, словно полынь. – Ты же моя мама.

Чернава дернулась от этого слова как от пощечины, будто просыпаясь. Глаза ее засияли живым блеском и начали светлеть, все больше напоминая глаза забытой девочки Ярославы до того, как она отправилась в Навь.

– Ежели б не ты, то я бы и дальше обманывалась, – всхлипнула она и шагнула к сыну. – Но теперь я могу попросить тебя лишь об одном – о покое.

Стожар проследил за взглядом Чернавы и заметил, как ярко сияет осколок Алатыря на его шее.

– Но ведь ты не попадешь в Ирий, после всего… от тебя ничего не останется, – нерешительно замер бортник, сжимая в кулаке камень.

– Пусть, – нервозно кивнула Чернава. – Я больше не хочу вечной боли и вины. Хочу спокойствия и тишины.

– Постой, а как же Стужа? Что мне с ней делать? Разве она позволит тебе уйти?

– Стужа? – Чернава печально усмехнулась и понизила голос. – Свою силу она получает, выпивая ее из плененных душ, вот что я успела заметить. Освободи души – победишь многодушницу.

«Так вот о чем говорила Яга! Обернуть против врага его же оружие!» – задумался бортник, не замечая, что Чернава приблизилась к нему вплотную. Она порывисто обняла сына, касаясь лбом куска Алатыря, висящего на шнурке. Стожар дернулся, пытаясь отстраниться, а затем вдруг ощутил тонкий аромат, который давным-давно, как казалось, забыл – теплого хлеба и молока, свежесрезанных луговых трав, лесных ягод. Тепло разлилось по телу, напоминая о том, что когда-то у него была настоящая, живая и заботливая мать. В Чернаве еще оставались добро и любовь, и сохранились они благодаря привязанности к сыну.

Бортник ощутил холод, открыл глаза и увидел легкий серый дым, дрожащий там, где только что стояла Чернава. Пока тонкая струйка дыма исчезала, рассеиваясь над землей, в его душе окончательно растворилась обида на мать, наконец нашедшую свой покой. «Обретешь мудрость, когда поймешь, что мучает твоего врага», – зазвучал в голове голос Яги.

– Зря я понадеялась на бестолковую девчонку с ее вечным нытьем! – вдруг ледяным ветром ворвалась на поляну Стужа.

Темные глаза ведьмы-многодушницы метали молнии. Она схватила Стожара за шиворот, подняла и прижала к дереву, больно ударив головой. Бортник зашипел, дергаясь, его разноцветные глаза зажглись ненавистью, а земля снова затряслась мелкой дрожью.

– Теперь слушай меня, Стожар. Ты останешься в Нави, станешь колдуном и проведешь меня в мир живых, иначе твоя Весняна умрет – жизни в ней осталось всего на пару часов, до мира живых все равно не доберется.

– И не подумаю! – дергался Стожар, незаметно вытаскивая из рукава рубахи крошечную иглу и кидая ее к ногам.

– Будешь противиться и спорить – станешь как они! – Стужа ткнула пальцем в сторону пленников, испуганно сжавшихся на краю поляны. – Не захочешь по-хорошему – будешь служить мне по-плохому, а всю твою жизнь и силу я выпью, капля за каплей!

Стожар зарычал. Горячая волна прошлась по телу, превращая ярость в искры на кончиках пальцев. Больше всего в этот миг ему хотелось отбросить ведьму, словно тряпку, и вдруг мощный древесный корень, оторвавшись от земли, со свистом хлестнул ее по лицу. Длинные когтистые пальцы разжались, бортник упал на трясущуюся землю, спешно отползая. А земля на поляне уже качалась, словно морская вода, ветки кривых деревьев без разбору хлестали по сторонам. Шатаясь после удара, ведьма схватилась за дрожащий ствол, чтобы прийти в себя, и огляделась с восторгом, поднимая руки к небу.

– Видишь, что можешь творить, когда по-настоящему злишься? В Нави сила колдовская сквозь тебя сама льется, словно река, – торжествующе расхохоталась Стужа. – Никто не способен управляться с такой мощью, пока не обучится у ведающих! И участи тебе не избежать! – желая дотянуться до бортника, ведьма дернулась, но не смогла сдвинуться и на шаг – ее длинные волосы прицепились к зачарованной игле, воткнутой в землю.

Стожар полз, перекатываясь по трясущейся земле, старался ухватиться за траву, не обращая внимания на брань за спиной – летающие ветки и бьющие по земле корни, случайно разбуженные его злостью и чарами, никому не подчинялись.

– Это еще что? Опять проделки старой карги? – взвыла Стужа, дергаясь, но иголка надежно удерживала ведьму. – Ах так? Ты сам напросился, Стожар! Взять его!

Грозно рыча, две пленные души – переломанные чудища – кинулись на Стожара. Он еле успел увернуться от одной лысой, изуродованной шрамами собаки, как тут же напала вторая, разрывая зубами ботинок и ступню. Бортник вскрикнул, земля подкинула всех троих, лапы у собаки разъехались, и она разжала челюсть. Второго искалеченного зверя случайно захлестнула пролетающая ветвь, отбрасывая в сторону. Пользуясь передышкой, Стожар перекувырнулся, едва успевая уклониться от желтых клыков, щелкнувших над его ухом. Вторая собака уже поднялась, встряхнув головой, и с хрипом кинулась на бортника, но тот ловко подтянулся высоко на ветвь. Кривое дерево тряслось и раскачивалось, ветки пролетали мимо головы Стожара, иногда попадая по собакам – держаться было трудно, но парень упорно хватался за гнилую кору и сучки, подтягиваясь выше и раздирая в кровь ладони. Увесистую меховую шубу пришлось сбросить, чтобы не мешала лезть по дереву – ее тут же разорвали на мелкие клочки обезумевшие существа с кровавой пеной у рта. Лысые изломанные собаки прыгали, с ревом пытаясь достать Стожара с земли. Стужа в стороне визжала и дергала волосы, пытаясь выпутаться из ловушки, и изрыгала жуткие проклятья, подгоняя своих пленников и раззадоривая их еще больше. Стожара трясло от холода, израненные пальцы и ступня давали о себе знать, дергаясь от боли. Держаться за ожившее дерево, размахивающее ветками и корнями, становилось все сложнее – бортник понимал, что вот-вот сорвется и угодит к чудовищам в зубы. Из последних сил цепляясь за ствол, Стожар пригляделся к лысым собакам – в их переломанных неказистых телах и изуродованных лицах все еще смутно угадывались человеческие черты: испуганные глаза, искалеченные руки и овальные уши.

Бортник вдруг вспомнил, как отец с детства учил его приучать диких зверей и птиц, не бояться даже пчел. «У всех живых есть душа, они же нас слышат», – зазвучал воспоминанием в голове далекий смутный голос Яруна.

Понимая, что выбора все равно нет, Стожар начал медленно, просчитывая каждое движение, спускаться по дереву к озверевшим собакам. Звери начали прыгать выше, яростно рыча.

– Тихо! Тихо. Я не причиню вам вреда, – шепотом, стараясь унять дрожь в голосе, как можно спокойнее начал убеждать их бортник, вспоминая рассказы отца.

Сначала собаки неистово кидались на дерево, но, услышав ласковые слова, начали недоуменно переглядываться и бегать вокруг дерева, поджимая хвосты. Стожар терпеливо повторял одно и то же, тихо, заставляя прислушиваться к собственному голосу. Собаки видели, как по его окровавленным пальцам продолжали бегать искры, приводящие в движение дерево, но, в отличие от Стужи, он не грозил плененным душам. Поджав хвосты, собаки заскулили, прижимаясь друг к другу и наблюдая за странным колдуном с земли.

– Сколько вы еще будете там вошкаться? Ни на что не способны без меня, бесполезные куски мухоморов! – злилась, продолжая неистово дергаться, Стужа. Стожар понял, что она не видит их за стволом дерева.

– Я не причиню вреда. Я знаю, как вам помочь, – показал бортник осколок Алатыря собакам. Те переглянулись – взгляды чудовищ становились все более понимающими, страшные морды изменялись, теперь отдаленно напоминая человеческие лица.

– Пер…перер-р-р… – захрипела одна из собак.

– Перер-р-режь путы! – гавкнула за нее вторая.

Сам не веря в то, что творит, Стожар неуклюже спрыгнул с дерева к собакам и стянул с шеи камень. Чудовища зарычали, дергаясь: на их лицах читалось, что остатки человеческой души борются с личиной кровожадных зверей. Бортника чуть не вывернуло от этого зрелища, одним прыжком он приблизился к плененным душам и острой гранью Алатыря перерезал веревки, на которых многодушница таскала их за собой.

– И тр-р… – подавилась рычанием одна из них, на глазах обретая мужские черты.

– Тр-р-ретью тоже! – визгливо гавкнула женским голосом собака поменьше.

– Третью, третью… где? – растерянно закружился Стожар, испугавшись, что рядом могла оказаться еще собака.

За спиной вдруг послышался лютый, страшнее звериного, вой – Стужа дымилась, сгорая изнутри. Перерезанные веревки в ее руках осыпались пеплом. Стожар с отвращением обернулся на корчащуюся ведьму и вдруг сообразил, где осталась третья веревка – совсем тонкая, едва заметная блестящая нить.

– Весняна! – бросился он в сторону, на бегу перепрыгивая через ожившие хлесткие корни и не обращая внимания на покалеченную ступню.

– Ты мне за это ответишь! Я доберусь до всех и уничтожу, чтоб вам гореть вечным пламенем! – кричала Стужа. Краем глаза Стожар успел заметить метнувшиеся тени – две искалеченные собаки ринулись мстить своей мучительнице.

Споткнувшись, Стожар перелетел через разбушевавшийся древесный корень. Разорванная ступня с хрустом подвернулась, и бортник с воем влетел головой прямо в клеть из замерзших корней. За спиной раздавались леденящее душу звериное рычание и брань. Трясущимися израненными руками парень шарил в полутьме – мокрая земля и гнилые листья больно царапали пальцы. Наконец он наткнулся на тонкую, едва заметную ниточку, идущую сквозь прутья клети, одним ударом разрезал ее осколком Алатыря и обернулся.

Ведьма-многодушница, крошечная и истрепанная, похожая на оживший балахон, громко взвыла, на глазах расползлась на серые нити, похожие на змей, и вспыхнула огнем.

Еле заставив себя подняться, хромая, Стожар подошел ближе – на месте Стужи осталась лишь горстка зловонного пепла. На всякий Случай он приложил к золе Алатырь, но ничего не изменилось.

– Эта злыдня навсегда останется частью Нави, никогда ей не обрести покоя, – плюнул сидящий на земле мужчина.

– Зато больше вреда никому причинить не сможет, – пискляво поддакнула девушка.

Стожар обернулся и посмотрел на них с удивлением – в этих людях с трудом узнавались лысые собаки, которыми они были так долго. Остались только шрамы, переломы и уродства. Освобожденные слуги Стужи медленно таяли, превращаясь в серый туман.

– Благодарим за спасение, – послышались два затихающих голоса над пустой поляной.

– Надеюсь, хоть вы обретете покой, – вздохнул Стожар с облегчением, опуская голову, а затем повернулся и, прихрамывая, поспешил к бывшей клети.

Иней и лед таяли на глазах, корни, смерзшиеся в клетку, развалились и рядом с Весняной. Мороз больше не сковывал тело, но она продолжала лежать, мертвенно-бледная и холодная. Стожар упал рядом, нервно дернул висящий на поясе нож и поднес лезвие к носу девушки – металл слегка запотел.

– Дышит. Живая! – обрадованно зашептал Стожар, стряхивая с ее волос остатки льда.

– Мр-р! Живая, – подтвердила появившаяся из ниоткуда Чернушка. – Умер-р-реть заново можно, покуда вас по всему лесу р-р-р-разыщешь! – недовольно буркнула она и запрыгнула девушке на грудь, сворачиваясь клубком и согревая.

– Рад тебя снова видеть, – слабо улыбнулся Стожар, почесывая черную кошку за ухом. – Только как теперь выбраться отсюда?

– Так спешишь покинуть мое царство, бортник? – в двух шагах от Стожара воздух задрожал, закружился снежный смерч, и из пустоты возник Кощей – высокий, угрожающий, в голубом плаще, спускающемся до земли. Черные глаза Бессмертного сузились при виде кошки, он злобно стукнул по земле посохом, разбрасывая вокруг себя колючие льдинки. Чернушка изогнулась дугой, зашипела и испуганно спряталась за Стожаром.

– Я прошел все, что ты мне назначил, теперь отпускай нас в мир живых, как обещал, – холодно и без тени Страха посмотрел на него Стожар, хватая Весняну за холодную руку.

– Да, ведьм ты победить смог. Я недооценил тебя, смертный, весьма похвально, – осклабился синими зубами Кощей и притворно захлопал в ладоши.

– Да, – чуя подвох, поднял бровь Стожар.

– Но испытания честно не прошел, – Кощей довольно погладил узкую белую бороду, спадающую до земли.

– С чего бы?

– Не ты ли обещал не прибегать к чарам и колдовству? – черные глаза Кощея сузились.

– Осколок Алатыря – не чары! Это артефакт, помогающий душам переправиться в Ирий или обрести вечный покой! – горячо заспорил бортник.

– На Алатырь я готов закрыть глаза, но из-за твоей силы лес только что ходуном ходил. Или будешь врать, что не из-за твоих желаний древесный корень ожил и отбросил ведьму-многодушницу?

– Уговора не колдовать между нами не было!

– Но и обратного – тоже, – язвительно захихикал Кощей.

– Снова обманом решил получить свое? Ты обещал отпустить нас всех, когда я пройду назначенные испытания! – ярость, поднимаясь, начала застилать глаза Стожара.

– А теперь я решил, что ты не соблюдаешь все мои условия.

– У нас был уговор! Ты обязан его соблюдать! – взревел Стожар, земля под ногами вновь затряслась и заходила ходуном.

– Ты забываешься! – вдруг разозлился Кощей, поднимаясь и зависая над землей. – Я – сама смерть! Повелитель царства Нави! – Все деревья вдруг покрылись инеем, небо почернело, и повалил серый снег, а корни дерева, дергавшиеся из-за ярости Стожара, безжизненно опали. – Мое слово здесь – закон, и будет лишь так, как я захочу! – бушевал Кощей, вырастая над бессильными смертными людьми. Его голубой плащ развевался, словно живой, разбрасывая в воздухе острые сосульки.

Стожар, испуганно сжавшись в комок, закрыл собой Весняну от бушующей стихии и льда. Чернушка, забившаяся ему под локоть, вдруг успокаивающе замурчала.

– Ты ошибаешься, повелитель мертвячины, – вдруг послышался знакомый голос, а ледяные порывы ветра тут же стихли. Стожар радостно поднял голову – Яга подмигнула ему, переставляя кривую палку и бодро шагая к Кощею.

– А, ты все же притащила свои старые кости? – с любопытством хмыкнул Кощей, опускаясь на землю. – Помнится, я запретил стражнице границы свободно разгуливать по моим владениям.

– Ты в Землях Забытых душ, они не так далеко от границы мира мертвых. Мы ближе к моим владениям, чем к твоим, – вызывающе улыбнулась старушка, демонстративно раскланиваясь.

Кощей смерил ее недовольным взглядом и облизнул сухие синие губы.

– Что бы ты ни придумала, Яга, как бы ни старалась помочь жалким слабым людишкам, я все равно сильнее. То, что он избавился от ведьм, еще не значит, что я его отпущу.

– Уговор есть уговор – ты отправлял его сюда за этим, с болью и яростью Стожар справился. Теперь отпускай из Нави.

– Я сам решу, кого хочу отпускать, а кого – нет! – раздраженно стукнул по земле посохом Кощей.

– Забываешься, серебряник мой, – спокойно осадила его Яга. – Власть твоя лишь мертвых затрагивает, а Стожар – живой, ажно мне его судьбу теперь решать, раз он уговор с тобой выполнил.

– Как бы не так!

– Так-так, Кощей. С мертвецами делай что хочешь, а к живым – не суйся! – отрезала Яга. В ее белесых глазах вспыхнул гнев, а щеки, на которых виднелись первые тонкие морщинки, заалели.

– Вот как, значит? – поморщился Кощей, скалясь, словно дикий волк. – Хочешь играть по правилам? Тогда забирай мальчишку, а девчонка останется здесь!

– Нет! – вздохнул Стожар, испуганно цепляясь за холодную руку и загораживая собой Весняну.

– В ней жизни – всего не несколько дыханий! – ткнул посохом в сторону девушки и мстительно осклабился Кощей. – А мертвецы – мои, Яга!

– Она живая, – покачала головой древняя ведунья.

– Это ненадолго.

– За всех, кто между жизнью и смертью застрял, отвечает страж границы, Кощей. Девчонка – моя забота.

– Я могу оборвать эту жизнь в любой миг, – презрительно фыркнул повелитель царства мертвых.

– Не имеешь права, хозяин мертвых, – Яга перехватила свою кривую палку, в глазах ее загорелся нехороший голубой огонек.

– А что ты мне сделаешь, в Навьем царстве-то? – захохотал Кощей, обнажая синие зубы.

– Я призову тех, кто выше нас стоит. Тех, кто над мертвыми тебя поставил и велел долг исполнять.

– Не посмеешь, карга старая! – смех застрял у Кощея в горле.

Яга посмотрела на Стожара и заботливо махнула ладонью над его головой – мир поплыл у бортника перед глазами, он сонно заморгал и привалился к корням, отключаясь. Ведунья перевела взгляд, полный ненависти, на Кощея и закачалась, напевая сквозь зубы, подняла посох к небу.

– Я призываю богов, что всеми мирами повелевают…

– Прекрати немедленно! – зашипел и тряхнул головой Кощей, будто слова жгли и причиняли ему боль.

– Я Даждьбога прошу о помощи, царство тьмы солнечным светом озарить… – продолжала все громче петь Яга.

Лед и иней на деревьях затрещали, осыпаясь, мокрая земля начала дымиться, остатки снега на глазах таяли. С визгом и ужасом в глазах ринулись мимо поляны в глубь леса Навьи твари – нежить, тени, странные существа.

– Не тревожь мертвых, Яга! – Кощей застучал зубами от злости и с шипением поднял глаза к небу – вместо привычной серой мглы он увидел, как край небосвода обретает нежный фиолетовый оттенок. В Нави происходило невиданное – на горизонте впервые показалась робкая алая заря, осветившая кривые деревья.

Весь лес задымился и заходил ходуном, мертвые существа испуганно выли при виде утреннего неба.

– Ты понимаешь, что творишь? – плащ Кощея задымился и начал загораться, правитель Нави в ужасе пятился, черные глаза слезились от света. – Мертвые же восстанут, начнется хаос! Кто сгорит, а кто из Нави ломиться к живым начнет! Мне их потом целую вечность придется успокаивать и разгонять по местам!

Самый краешек алого солнца показался над бесконечным лесом, золотые лучи пронзили Навь, освещая мир мертвых, гудящий от ужаса.

– Останови это! – взвыл Кощей, прикрывая от солнца лицо синеватыми ладонями – кожа тут же пошла пузырями и ожогами. Он попытался наколдовать вокруг себя ледяной смерч и перенестись в терем, но снег мгновенно таял под испепеляющими лучами.

– Отдавай мне смертных, – спокойным взглядом смерила его Яга, не шевелясь.

– Забирай и убирайся! – зашипел Бессмертный, укрываясь плащом. Яга торжествующе улыбнулась и подняла посох к алеющему небу…

* * *

Стожар проснулся от запаха травяного отвара и свежей похлебки. В избушке было тепло, сухо и успокаивающе трещали поленья в печи. Все порезы и раны были заботливо перемотаны чистой белой тканью и почти перестали ныть. Рядом слышалось тихое ворчание. Заметив, что Стожар открыл глаза, лежащая на подоконнике Чернушка подняла голову и ласково замурчала, прищуриваясь.

Голова раскалывалась, Стожар, поморщившись, осторожно сел, разворачиваясь к Яге. На соседней лавке лежала бледная Весняна – ведунья хлопотала над ней, что-то озабоченно бормоча под нос и поджигая сушеные травы.

– Она скоро очнется? – неловко пересел в ноги Весняне Стожар, кривясь от боли и цепляясь за лавку.

– Ты бы лучше дальше лежал, силы берег, жоних, – отмахнулась от него Яга, раздраженно бросая сгоревшие травы в латунную миску. Стожар присмотрелся к лицу девушки – она совсем не изменилась после Навьего леса: кожа осталась холодной и бледной, и капли румянца не осталось обычно на розовых, как спелые яблоки, щеках Весняны.

– Яга? – обеспокоенно глянул бортник.

Та не отвечала, только нахмурилась и напряженно зашептала себе под нос, проводя руками над девушкой.

– Яга!

– Ну, чего тебе?

– Ты же ее разбудишь?

Ведунья молча поставила миску на пол, посмотрела прямо в глаза Стожару и развела руками.

– Я все делаю, что могу. Но она слишком долго пробыла в Нави, Стужа почти все силы успела выпить. Ей жить осталось – пару часов от силы.

– Но ты же ее вылечишь? – не унимался Стожар.

Яга сочувственно посмотрела на парня. Кошка спрыгнула к ее ногам и начала успокаивающе тереться.

– Нет, милый. Это не болезнь – из нее силы выпили, забрав время жизни, что было отмеряно. А мертвых я не возвращаю.

Яга подхватила миску и отошла к длинному столу, избегая взгляда Стожара. Чернушка прыжками побежала за ней, беспокоясь о хозяйке.

– Но как же так? Я сделал то, что ты велела, выполнил условия Кощея…

– Ты правильно все сделал. Но помочь девочке мы уже не успеем, как ни старайся.

– Нет, Яга! Я не могу ее потерять! И так не спас никого! Волк…

– То не Волк, а Кощей, головы он морочить любит. Всегда гнилью был, – плюнула презрительно Яга.

– …оказался ненастоящим. Отца не спас…

– Спас, – серьезно посмотрела ему в глаза Яга. – Ярун слишком долго себя изводил и разрушал страхами. Другому человеку голову свою не приставишь, ты сделал для него лучшее, что мог, – подарил покой. И весь свой род спас, искупив их вину – больше зло нитью не тянется за тобой, не угрожает людям, а среди потомков не родятся темные колдуны.

– Но в мир живых-то я отца не вернул!

– Мертвые не оживают, пойми наконец! – стукнула кулаком по столу Яга.

– Куда ни плюнь – те не оживают, эта не доживет, тем помочь уже нельзя! Яга, я по твоему научению к Кощею отправился, чтобы близких спасти, не забавы же ради! А теперь что выходит? – взорвался Стожар, его темный глаз стал еще чернее, а посуда в доме зазвенела и затряслась мелкой дрожью.

– Ежели б не моя помощь – поддался бы уговорам, остался Кощеевым учеником, связался бы с ведьмами – тогда уж точно никого бы не спас, ни себя, ни близких! – прикрикнула на него Яга. Ее длинные седые волосы растрепались, поднимаясь кудрявым облаком. – Что, жалеешь, что Кощей твоими руками не сможет людям пакостить? А мертвые из могил не поднимутся? Или пусть подобные Стуже власть получат и вдоволь напоят живую землю кровью человеческой, этого, что ли, хочешь?

– Нет, но и хоронить родных не хочу! – закричал в ответ Стожар, хватаясь за голову и кувырком скатываясь с лавки ближе к Весняне. – Ты говорила, что живые – твоя забота! Ну, так спаси ее, пока не поздно!

– Коль б могла – давно спасла бы! – грохнула по столу кулаком Яга, а затем стянула с головы платок, протерла им лоб и рухнула на лавку за стол. – Виновата я перед тобой, Стожар. Не смогла угадать все помыслы Кощея. Покаместь следила за тобой и его кознями – девочку от ведьмы забыла защитить.

Бортник молча посмотрел на нее, сжав челюсть и едва дыша. Сил злиться у него больше не осталось. Стожара мутило, перед глазами темнело от страха.

– Я хоть и страж, да не всесильная. Целой жизни, взамен отобранной, у меня в запасниках нет, – вздохнула горестно Яга и покачала головой. – Знаешь, как я переживала, что не сможем мы с Чернушкой тебя от Кощея уберечь? Столько сил было вложено, да все недостаточно, видишь?

Стожар замер, внимательно вслушиваясь. Какая-то мысль, короткое воспоминание, связанное с жизненной силой, не давало ему покоя. Заметив между лавками на полу свою сумку, он потянулся к ней, откинул крышку и бездумно провел рукой по дну, перебирая пожитки. Пальцы наткнулись на что-то мокрое – удивившись, Стожар потянул на себя и достал сырой платок, пропитанный слезами птицы Сирин. Картина тут же ярко всплыла в памяти – Стожар вспомнил, как с помощью слез из платка получил осколок Алатыря.

– Я и так перед матерью твоей, Чернавой, виноватая, – повесила голову ведунья. – С самого начала поняла, что не справиться ей со злобой, да все равно смягчилась и пропустила через границу миров. Слабина в ней была лютая, безволие, слишком много обид и терзаний. Не попади Ярослава в Навь – не стала бы ведьмой Чернавой, а тебе не пришлось бы потом беды за родителей расхлебывать. Так тебе хоть с Чернушкой повезло, а когда мать твоя за советом явилась, не было у меня еще кошки. Сама я по Нави долго расхаживать не могу, Кощей взбеленится, у нас с ним давние счеты… Посему помогла тебе, чем смогла, да не все замыслы проклятого скелета разгадала, а теперь снова себя виноватой чувствую…

– Яга.

– Да не проси ты, не смогу я помочь! – дернула плечом ведунья, яростно очищая латунную миску от плавленного воска и не глядя на бортника.

– Я не могу еще и Весняну потерять. Наверное, ты поймешь.

Чернушка испуганно зашипела, выгибаясь и скидывая со стола сгоревшую свечу. Яга обернулась и увидела, как с белоснежного платка на лоб девушки упали блестящие капли, а Стожар сжал ее руку так, что побелели костяшки.

– Ты что творишь, дурень? Бессмертным себя возомнил? – уронив лавку, Яга ринулась к Стожару, схватила его за плечи, но тот уже безвольно повис у ведуньи на руках, сползая на пол.

На щеках Весняны появился бледный робкий румянец, она громко вздохнула.