Я добрался до такси и согнулся пополам — его вывернуло в канаву.

— Ну что ж, неплохо прошло, — хохотнул он своим хриплым голосом.

— Что со мной? — выдохнул я.

— Плохо тебе, парень. Ломает.

Я дёрнул дверцу и плюхнулся на заднее сиденье. — Отвези меня домой, Кэп.

Уже через несколько секунд мы неслись по улицам Кембриджа, держа курс обратно на Бостон. Я изо всех сил пытался справиться с телом, но желудок всё время подкатывал, а тошнота была такой сильной, что я был уверен: сейчас снова вырвет. — Я хочу домой. Отвези меня домой.

— Вот туда и едем. Не беспокойся.

— Который час?

— Поздно.

— Я давно не был дома, да?

— Давно, парень. Давно.

Несколько минут мы ехали в тишине. Потом машина начала сбавлять скорость, и я решил, что мы добрались до таунхауса. Но когда я сфокусировался и посмотрел в окно — мы оказались в незнакомом мне районе. Такси медленно ехало по тёмной улице и наконец остановилось перед участком, заваленным мусором и обломками снесённого здания, которое когда-то здесь стояло. Рядом — обветшалый жилой дом, производивший впечатление заброшенного. Я узнал его по своим видениям в Théâtre du Présent .

— Что мы здесь делаем? — Несмотря на холод, я внезапно весь покрылся потом. — Я хочу, чтобы ты отвёз меня домой.

Кэп посмотрел на меня в зеркало заднего вида. — Это и есть дом, парень. Росс-авеню, двадцать восемь. Второй этаж. Квартира Семь.

— Нет, я хочу к себе домой, в наш таунхаус.

— Там уже давно живут другие люди. Много лет.

Я посмотрел на него беспомощно. — Я не понимаю.

— Знаю, что не понимаешь, — произнёс Кэп, и его обветренное лицо смягчилось состраданием. — Но поймёшь. Пора платить лодочнику, парень.

Я открыл бумажник. Он был пуст.

— Помни, что говорится в книге. — Он кивнул на здание. — Иди. Назад дороги нет. Не в этот раз.

Я вышел из такси. Едва я закрыл дверцу, Кэп сорвался с места — шины взвизгнули, и он скрылся за углом, оставив меня одного на тёмной и пустынной улице.

Многоквартирный дом высился передо мной, как прогнивший храм древним и забытым богам — серый и рассыпающийся, покрытый граффити, потрескавшийся, изношенный, тёмный и угрожающий, словно глубокие тени вокруг него.

На стене снесённого дома напротив серия афиш, рекламирующих гастроли французской труппы с классическим балетом «Лебединое озеро», привлекла моё внимание. Хотя разорванные и потрёпанные стихиями, нарисованные глаза балерины, смотревшей на меня из ночи, были пугающе знакомы.

Двигаясь сквозь кусающий холод, я пересёк небольшой участок двора, ведущего к входным ступеням. Засоренная мусором и обломками земля была неровной и труднопроходимой. Вся улица выглядела так, будто её бомбили и бросили на произвол судьбы много лет назад. Даже поднимаясь по ступеням и распахивая грязную, изношенную, покрытую граффити парадную дверь, я с трудом верил, что здесь кто-то живёт.

Я вошёл в вестибюль и увидел ряд почтовых ящиков, старый лифт и длинный коридор, ведущий к лестнице. По полу был разбросан мусор, стены — исцарапанные и потрескавшиеся, давно брошенные без ухода. Коридор пах так, словно что-то заползло под облупившийся плиточный пол и сдохло там, гния и наполняя воздух едким зловонием. Лифт выглядел настолько старым и заброшенным, что я сомневался, работает ли он вообще, — но коридор к лестнице был ещё менее приветлив.

Тени шевельнулись в дальнем конце коридора, и, кажется, я услышал чьи-то шаги где-то там. Я сунул руку в карман пальто, сжал рукоятку револьвера и прислушался.

Я был здесь не один. Кто-то спускался по лестнице. Медленно.

Я отступил на несколько шагов, не отрывая взгляда от коридора.

Фигура показалась в тени лестницы и вступила в дальний конец коридора — шаркающей походкой на костылях.

Хрупкая, худая, немного сгорбленная, в тяжёлом пальто и ортопедических чёрных туфлях, очень старая женщина семенила мне навстречу. Девяносто лет — если не больше, — и ей совершенно нечего делать в одиночестве в таком квартале в столь поздний час.

— Мадам? — спросил я.

Она, кажется, не слышала меня и продолжала шаркать. Её бледная кожа была густо изборождена морщинами, а белые как мел волосы были зачёсаны назад строгим пробором. Но больше всего поражал её макияж. Огромное количество чёрного грима вокруг глаз для женщины таких лет — и губы, накрашенные ярко-красной помадой с почти кричащей яркостью. На одном запястье висела чёрная кожаная сумочка; другая рука легонько касалась стены, помогая удерживать равновесие. Примерно на полпути между нами она остановилась и наклонила голову вперёд, словно что-то на полу привлекло её внимание.

Очень медленно она подняла на меня водянистые глаза и посмотрела. Её губы скривились в демоническую улыбку. Убрав руку от стены, она вытянула её перед собой и раскрыла ладонь, чтобы я мог видеть.

Чёрная татуировка косы покрывала всю её ладонь.

Пока я смотрел на неё — не в силах оторвать взгляд, — она начала кровоточить.

Дженна стоит рядом со мной на коленях. Я обвиваю её плечо рукой, прижимаю к своей ноге, приставляю револьвер к её виску и нажимаю на курок. Выстрел оглушителен, и пуля пробивает её череп без труда, разбрызгивая кровь, кости и мозговое вещество по стене — как полотно Джексона Поллока. Я чувствую тепло её крови, бьющей из рваной выходной раны в виске, — она стекает у меня между пальцами и на руку. Её тело обмякает, голова падает назад, стеклянные глаза смотрят на меня с выражением неверия в том, что я и вправду это сделал. В углу тёмной комнаты Кёртис Гвинн лежит на цементном полу и корчится в агонии — кости переломаны, лицо разбито, тело изрешечено пулями и ранами, медленно убивающими его, — окровавленная груда мочи, дерьма и слёз.

Я понимаю тогда, что мы с Дженной обнажены. Я отпускаю её. Она падает на пол — безжизненная и вялая, и кровь из смертельной раны в голове всё льётся, образуя вокруг неё багряный нимб. Я провожу окровавленными руками по всему телу — размазываю её кровь по своей голой плоти, купаюсь в ней, и, понимая, что ярость моя ещё не насытилась, я сжимаю револьвер и вталкиваю его в неё. Убить её недостаточно. Мне нужно уничтожить в ней всё — так же, как она стёрла меня. И всё же, даже делая это, я понимаю: чудовище — не я, а Некто Другой, чужеродная сущность, проникшая в моё тело и разум, в мою душу… в мои сны…

И всё же я обнимаю ярость, прижимаю её к себе и совокупляюсь с ней, как с любовницей, пока она захватывает меня, разрывая на куски — совсем как боль потери, разлуки и уничтожения всего, что мне было дорого, разорвала меня в кровавом пиру зла и ужаса.

Я ненавижу тебя за то, что ты сделала. Я ненавижу себя за то, что сделал. Я ненавижу тебя и люблю, и не могу остановить ни то ни другое.

Комната погружается в темноту.

Старуха смотрела на меня из мрака, её глаза пронизывали, гипнотизировали против моей воли, а её артритически скрюченная рука тянулась сквозь ночь, чтобы показать мне свою ладонь — эту отвратительную татуировку и кровь, скапливавшуюся там…

Я мечусь взад и вперёд по узкой маленькой клетке-комнате. Клетка. Один. Но вокруг меня — непрекращающийся гул чудовища, которое держит меня в плену. Я слышу его уже много лет и буду слышать до конца своей жизни. Днём и ночью, оно почти не умолкает. Когда умолкает — значит, боль близко. Тишины никогда не хочется слышать в этом страшном месте. Тишина означает, что кто-то вот-вот умрёт. Я умру здесь, в этой маленькой клетке. Буду гнить в чреве этого чудовища, пока меня не станет. Демонизированный, ненавидимый и наконец — забытый. Я стар и надломлен — и физически, и душевно. Тело слабое и ноющее от многолетнего физического и сексуального насилия, а рассудок давно в клочьях. Я жалкий и жалкий старик, затолканный в сундук, который никогда не откроют. И это именно то место, которого я заслуживаю. Я заработал своё место в жизни, хотя уже давно мёртв — и давно им был. Собственно, я уже не помню, каково это — жить. Всё это скорее похоже на что-то из фильма, который я смотрел, или на что-то, о чём читал. Это ни в коей мере не реально. Я больше даже не испытываю сожаления. Я вообще ничего не чувствую. И уже никогда не почувствую…

Я сижу на краю знакомой кровати. Дженна рядом. Мы крепко держимся друг за друга, и слёзы бегут по нашим лицам. Её рана в голове сделала её жуткой и пугающей — разбитый череп и изуродованный мозг обнажены, красивое лицо испещрено кровью и скорбью, волосы прилипли, а миниатюрное тело пропитано кровью и выделениями. Я смотрю в то, что осталось от её глаз, и знаю всё, что нужно знать, вижу всё, что нужно видеть, и понимаю всё, что было потеряно, выброшено и убито. Окровавленной рукой она трёт мне грудь — сначала ласково, потом всё сильнее, её тонкие пальцы мнут и зондируют, пока это не становится болезненным.

Глядя в её мёртвый, печальный взгляд, я не оказываю сопротивления.

Её пальцы давят на меня всё сильнее и наконец прорываются — пробивают мою плоть и кости с хлопком и треском, пока её рука по запястье не оказывается у меня в груди. Я давлюсь и выкашливаю кровь себе на колени, пока она уходит глубже и я чувствую, как её рука обхватывает моё бьющееся сердце. Я ощущаю её пальцы, нажимающие на него, и горло сжимается, будто меня душат. Она сдавливает, и мне кажется, что я вот-вот выйду из собственной кожи. Ещё кровь и желчь перекрывают горло, рвутся наружу и пузырятся изо рта, через ноздри и уголки глаз, пока она сжимает ещё сильнее и резко тянет вниз — вырывает сердце с тошнотворным треском.

Я кричу, кишечник и мочевой пузырь освобождаются, и ещё одна волна крови вырывается изо рта, окатывая нас обоих густым чёрным багрянцем.

Она любовно кладёт голову мне на плечо — рука всё ещё глубоко внутри меня. Я ощупываю её рану пальцами — зондируя, давя, разрывая, будто расковыривая кожуру апельсина, — пока не касаюсь мозга. Я скребу по нему; под ногтями, как грязь, накапливаются фрагменты мозгового вещества.

Я целую жену в губы. Кровь переходит между нами — брызжет и разлетается, кровавое напоминание о нашей агонии, об ужасе нашей любви, нашей потере, наших лжи и предательствах, о жизнях, которые были прожиты, о жизнях, которые не были прожиты никогда, о днях и годах, и работах, и друзьях, и друг друге — потерянных и ушедших навсегда.

Я вижу Кёртиса Гвинна, сидящего в кресле. Дженна стоит рядом на коленях — её рука и рот работают над ним, пытаясь пробудить жизнь в его мягком мёртвом члене.

Я вталкиваю большие пальцы себе в глаза — до тех пор, пока глаз уже нет.

Где-то в этой кровавой бане — может быть, благодаря ей, — ещё нет ни трансценденции, ни благодати, но есть возрождение и прощение. Разве нет?

Тёмные тучи надвигаются, спасают меня, уносят всё это и напоминают, что шанс ещё есть, надежда ещё есть — даже в эту холодную, тёмную и адскую ночь…

Старуха стояла в коридоре и смотрела на меня — пристально и не мигая, будто пытаясь загипнотизировать.

Где-то вдали взвыла сирена — и затихла. Я оглянулся.

Лифт.

Я бросился к нему и судорожно принялся тыкать в кнопку вызова, пока старуха семенила ко мне — с той же коварной улыбкой на накрашенном лице.

Раздался звонок, и двери лифта внезапно открылись.

Оказавшись внутри, я торопливо нажал «2» и прижался к задней стенке кабины, молясь, чтобы двери успели закрыться вовремя.

Они успели.

Старый лифт застонал, заворчал и загромыхал — просыпаясь, как древнее чудовище, спавшее века.

С громким хлопком он затрясся, заскрежетал и начал подниматься — медленно вознося меня к Квартире Семь.

— 8 —

Я перевернулся, закашлялся, потом с трудом сел и спустил ноги на холодный пол. Живот крутило, тошнота накатывала волнами. Господи, подумал я, здесь же ледяной холод. Дрожа, я потянулся за одеялами, стащил их со старого матраса и закутался в них. На многих были дыры и прорехи, и они стали настолько тонкими, что кое-где просвечивали, — но если набросить их побольше и завернуться потуже, они всё ещё грели. Я сидел на краю матраса в тёмной комнате — растерянный, разбитый, дрожащий и с тошнотой. Я почесал голову. Волосы жирные и требовали мытья — как, собственно, и весь я, — а во рту стоял привкус скисшего молока.

Я щёлкнул выключателем у старого ящика, служившего прикроватной тумбочкой, — и тут же вспомнил, что электричество у нас давно отключили. Я пошарил в темноте, нашёл сигареты и книжку спичек. Чиркнул одной и поднёс к свечке на ящике, наблюдая сонными глазами, как та разгорается и мало-помалу освещает бо́льшую часть комнаты. Вокруг был бардак. Грязная одежда, обрывки мусора, пустые бутылки и старые коробки из-под пиццы — от стены до стены.

Я покосился на ящик. Рядом со свечой лежала старая книга с кроссвордами и огрызок карандаша. Дженна всегда любила головоломки. Книга была раскрыта на странице с пометкой «ЗНАМЕНИТОСТИ». Первые два слова для угадывания были: DANE SEAM и CHILD NAVY.

Раньше она уже разгадала эти слова.

D A N E S E A M. JAMES DEAN.

C H I L D N A V Y. DAVID LYNCH.

Моя нога задела что-то — старую обувную коробку с фотографиями на полу рядом с матрасом. Я заглянул в неё в скудном свете и вспомнил, как перебирал их. Последнее время я был одержим этими фото, потому что в каком-то смысле вся наша жизнь была в той коробке. Старые снимки нас с Дженной до свадьбы, несколько свадебных фото, фотографии нашей первой квартиры, наших старых друзей Алана и Гэри, таунхауса, который мы в конце концов купили; Дженна в деловом костюме, я в пиджаке с галстуком — двое молодых профессионалов, уверенно идущих вперёд, убеждённых, что их жизнь навсегда останется той сказкой, в которую они верили. Фотографии запечатлели всё хорошее в нашей жизни — или хотя бы то, что когда-то было хорошим. И понятно почему: на похоронах фотографий не делают. Никто не хочет помнить плохое — только хорошее.