Под фотографиями, частично спрятанный, я заметил ещё и револьвер. Я сдвинул коробку носком ноги — туда, за пределы света свечи, в темноту, где ей и место.

Я вставил сигарету в угол рта, прикурил и с очередным надрывным кашлем кое-как встал. Тело было ноющим и скованным, костяшки рук ободраны в кровь.

Спустя пару секунд я вспомнил почему.

Босые ноги мёрзли на холодном полу. Я прошлёпал в другую комнату и увидел, что она освещена множеством свечей. Дженна завесила окна старыми простынями, и комната приобрела жуткий, тенистый вид церкви в свете свечей — а может, склепа. Здесь было так же грязно, так же скверно, но я научился не замечать этого — иногда просто переставал видеть. Как нелепая шутка — на полу посреди комнаты стояла потрёпанная маленькая настольная ёлочка, а под ней лежала зачитанная книга в бумажной обложке, будто оставленная каким-то нищебродским Санта-Клаусом. Несколько лотков с недоеденной китайской едой были разбросаны по полу у входной двери. Они напомнили мне Дино и нашу последнюю встречу в Чайнатауне — как он так старательно пытался выглядеть так, будто умеет обращаться с пистолетом. Бедный Дино, подумал я. Всегда хочет сделать правильно — и почти никогда не делает.

Дженна сидела на подушке на полу и играла со своей новой игрушкой. На первый взгляд она была похожа на ребёнка — в потрёпанном старом пальто, которое раздобыла в магазине Армии спасения: из тех старомодных нейлоновых парок с отделкой из искусственного меха, которые она могла носить ещё в школе; капюшон надвинут на голову. Она поменяла позу, и я понял, что под пальто у неё ничего нет.

— Как долго я спал? — спросил я.

Она подняла на меня усталые, мутноватые глаза. Когда-то она была такой красивой, и теперь, как и я, была лишь тенью. Грязная, болезненно худая, бледная — в непрекращающейся сонливости. — Долго. Когда ты наконец пришёл домой, ты был сам не свой. Зашёл, сделал своё дело и отключился. Спал без задних ног.

— Кто был здесь?

— Никого. Только мы.

— Я слышал лифт, — сказал я. — Эта треклятая штука разбудила меня.

Она кивнула. — Да, он весь вечер то ходит, то стоит, но там никого нет.

— Всё в этой дыре сломано, а этот чёртов лифт не хочет умирать. В здании вообще нет электричества — как это возможно?

— Думаю, он одержим, — сказала она.

Почему бы и нет, подумал я.

— Эррол, мне нужно кое-что тебе сказать. — Дженна на мгновение отложила игрушку. — Пока тебя не было, я ходила в столовую для бедных поесть. Узнала плохую новость. Мейбл умерла.

Старая бездомная женщина, которую мы знали, Мейбл была одной из немногих уличных людей, которых я любил и с кем ладил. В эти морозы я за неё беспокоился. — Кто тебе сказал?

— Кэп Пэйенс.

— Кэп Пэйенс — пьяный старый бездомный дурак, который считает, что до сих пор водит такси, и рассказывает всем, что состоит в Иллюминатах.

— Это он её нашёл. Она замёрзла насмерть в переулке на другом конце города.

Я подошёл к одному из окон и слегка приоткрыл простыню, посмотрев на улицу внизу. — Она всегда называла меня Мори, помнишь?

— Она всегда называла меня Беатриче.

— Буду скучать по этой старой.

— Я тоже.

— Где мои вещи? — спросил я.

— Я вынесла их в бочку на пустыре рядом и сожгла.

Я обернулся на неё.

Она стянула капюшон и заправила прядь волос за ухо пальцами. Глаз не поднимала. — На них была кровь.

Я затянулся, выпустил дым через нос.

— Ты убил его? — спросила она.

— Получил своё.

— Он безобидный старик.

— Не надо его защищать, — ровно произнёс я. — Это между мной и тобой ещё не закрыто. Я ещё перевариваю. То, что я вернулся, не значит, что всё в порядке. Слышишь меня?

— Ты убил его? — спросила она снова, по-прежнему не глядя на меня. — Ты?

— Выживет.

Облегчение на её лице — и слёзы в глазах — я увидел.

— Что, теперь плакать по нему будешь?

Наконец она встретила мой взгляд. — Я плачу по нам.

Помолчав немного, она снова занялась своей игрушкой — навороченным телефоном, который подарил ей Кёртис Гвинн. Он даже оплатил несколько месяцев связи. — Почему бы тебе просто не написать этому хрену и не спросить, живой ли?

— Потому что я сказала тебе, что всё кончено, — и так оно и есть.

— Но ты оставишь эту вещь? Ты же знаешь, сколько мы могли бы за неё взять?

По её лицу промелькнула смущённая судорожная улыбка, она закачалась взад-вперёд на подушке, как ребёнок, которому надо в туалет. — Такого у меня никогда ещё не было. Такого красивого. Когда кончится связь — тогда и продадим. Ладно?

— Он подарил его тебе, чтобы вы могли пересылать друг другу свои любовные записочки и играть в свои маленькие сексуальные игры.

— Это не так, — сказала она. — Я же говорила тебе — мы просто были друзьями.

Я так ударил по стене ладонью, что вся комната содрогнулась. — А я тебе говорил, что не хочу об этом слышать!

Она опустила голову. — Тебе не нужно было его трогать, Эррол. Он просто грустный старик. — Слёзы, уже стоявшие в её глазах, хлынули. — Это просто было забавой. Не по тем причинам, что ты думаешь. Я смешила его, поднимала ему настроение, и это напоминало мне о прежних временах — когда жизнь была хорошей и у нас всё было по-другому. И он мне нравился. Он мне нравился. Он заставлял меня чувствовать себя умной, смешной, красивой, сексуальной — и что я что-то значу… хотя я знаю, что не значу.

— Не говори так, — произнёс я, и злость начала слабеть.

— Посмотри на тебя. Посмотри на меня. — Она вытерла слёзы. — Я не чувствовала этого с тех пор, уже не помню когда. Тебе не нужно было его трогать. Он бы ничего не смог, даже если бы и хотел.

Я докурил и затушил окурок в одном из лотков с китайской едой. — Я тоже всё потерял. Ты — всё, что у меня есть.

— Ты думаешь, у меня нет злости? Посмотри, во что превратилась наша жизнь. У нас было всё, и мы это растранжирили. И даже теперь всё никак не можем остановиться. — Она задрала рукав парки, чтобы показать мне следы уколов и синяки вдоль руки, — будто я никогда их не видел или у самого на теле не было таких же шрамов и напоминаний об Аде. — Ты грабишь и обманываешь, делаешь всё что возможно, лишь бы нам выжить. А я сажусь в машины к мужчинам, которые могут убить меня, если захотят, — лишь бы у нас была еда. И ничего из этого не имеет значения, потому что я ничего не чувствую. Это тебя я люблю, и меня — ты. Но всё грязное, скрученное и плохое, и тёмное. А потом появляется этот добрый старик и видит во мне что-то, кроме дерьма, которым я являюсь. Он видит не торчку-шлюху, он видит меня. Он видит Дженну Шарсин. Он не хочет ничего, кроме как разговаривать и купить мне чашку кофе, горячую еду. Он слушает меня, потому что он одинок, и хочет быть мне другом. Он умный и рассказывает мне вещи, учит меня всему, и я начала вспоминать, что была не всегда такой. Когда-то я тоже была умной. Он ни разу не поднял на меня руки. Он напоминает мне, кем я была и какой была — понимаешь? Это заставляет меня вспоминать те времена, до того, как у нас всё вышло из-под контроля. Он говорит, что может помочь мне, может помочь тебе. Знает нужных людей, говорит он. Может устроить нас в реабилитационный центр. Готов даже платить и устроить нас, потому что он совсем один и что ещё ему делать со своими деньгами? И к тому же он мне нравится. Говорит, что у меня есть потенциал. Может, он и тебя полюбит, если узнает поближе. Мы все будем друзьями, говорит он, и всё будет хорошо. Во мне слишком много, говорит он, чтобы жить так, как я живу. Прошли годы, Эррол. Таунхаус — это было очень давно. Но он говорит это серьёзно, и я ему верю — хотя знаю, что для нас уже слишком поздно, — и это так хорошо, так чертовски хорошо, потому что я почти могу дотронуться до этого, я вижу это — вот оно, прямо передо мной. Впервые за многие годы это реально. И я хочу этого, понимаешь? Однажды мы уже победили это. Можем и снова. Я хочу вернуть всё назад. Нас — назад.

Я присел рядом с ней на пол, нежно взял за подбородок и медленно поднял её голову, чтобы она смотрела на меня сквозь слёзы. — Я тоже, — прошептал я. — Больше всего на свете.

— Оно умирает, — сказала она. — Мы умираем.

Я взял её игрушку, бросил на неё взгляд и протянул обратно. Она отложила её в сторону.

Демоны зашевелились в ближних тенях, напоминая, что и у них там, в темноте, тоже есть свои игрушки. Погнутые, обгорелые ложки, отработанные книжки спичек, использованные иглы и запах варёного героина. И ощущение — оно тоже было там. То ощущение, когда я вгоняю иглу глубоко и жёстко в свои изувеченные вены, а Дьявол держит меня крепко и шепчет мне на ухо свою ложь.

Как послушный раб — моё тело ныло по своему хозяину. Я взглянул на разбитые старые часы на запястье. Они не работали уже много лет, но я не мог заставить себя выбросить их. — Который час? — спросил я.

— После полуночи. — Дженна чуть улыбнулась. Это было прекраснейшее из всего, что я когда-либо видел. — Ты вообще знаешь, какой сегодня день? — Я пожал плечами. — Рождество.

— Мне нечего тебе подарить.

На мгновение я уловил в её красивых грустных глазах тени лучших времён, давно ушедших. — Мне тоже нечего тебе подарить. Мы нищие, болван ты эдакий.

Мы оба засмеялись, и она прижалась ко мне — обняла так крепко, что на этот раз наш смех отказывался превращаться в слёзы. Я хотел причинить ей боль за то, что она сделала. Я хотел причинить себе боль за то, что сделал. Но я хотел верить ещё сильнее. Я хотел верить ей и Гвинну тоже. Хотел верить во всё то, что он ей говорил, — правда ли это или нет. Мне нужно было верить. И я верил.

Когда мы наконец разомкнули объятия, Дженна сказала: — Когда я была в столовой для бедных, Кэп сделал нам рождественский подарок. — Она указала на книгу под маленькой ёлочкой.

Я встал и подошёл к ней, понимая: если бы захотел, мог бы продолжать идти — обратно в спальню и взять из коробки на полу револьвер. Дженна тоже это знала.

Я закрыл глаза, увидел в уме этот револьвер и знал: он мог разом положить конец всему этому. Для нас обоих.

Я представил человека — лица не видно, — который волчком несётся с ужасом и яростью и беспомощностью, шатаясь из того проклятого старого лифта и мечась у нашей двери, воя от муки, пока кровь и внутренности брызжут у него изо рта и жизнь угасает прямо перед его слепыми и окровавленными глазами.

Я потянулся к зачитанной книжке в бумажной обложке. — «Рождественская песнь»?

— Мне всегда нравилась эта книга в детстве, — сказала она, пока я возвращался к ней на пол, прижался поближе, и это напомнило мне, как хорошо оно ощущается.

— Мне тоже. Давно не перечитывал. — Я открыл книгу на случайной странице — хотя теперь понимал, что никакой случайности тут нет, — и начал читать вслух: — «Есть на этой вашей земле такие, которые притязают на знакомство с нами и совершают в нашем имени свои деяния страсти, гордыни, злой воли, ненависти, зависти, фанатизма и корысти — и они так же чужды нам и всей нашей родне, как если бы никогда не жили. Помни об этом и возлагай их дела на них самих, а не на нас.»

— Нет, — сказала Дженна, прижимаясь теснее. — С начала, хорошо?

Все всегда ищут какое-нибудь главное событие или ужасную травму, какое-то объяснение — несомненное и явное, виновник разрушения душ. Но куда чаще люди теряют свои жизни медленно… постепенно… тихо. Так тихо, что когда они это осознают, они уже упали в темноту — в лапы тех страшных вещей, что обитают в ней. Чего мы не понимаем — так это того, что возвращение всего этого происходит точно так же.

Пистолет был в спальне. Кровь и демоны, ярость и стыд, скрученные сны и кошмары, загадки — всё это было тоже. Но несколько тихих минут в самое раннее, холодное и тёмное рождественское утро я держал Дженну крепко и читал ей историю, которая утверждала: искупление, надежда и прощение возможны даже для худших из нас. И очень недолгое, очень замечательное время мы верили и снова чувствовали себя живыми.

Живыми. Любимыми. Нужными. Целыми.

Остались только те дни, что впереди. Один или тысяча — они всё, что у нас есть…

В коридоре старый лифт загромыхал и затрясся и застонал, медленно начиная рокочущий спуск обратно в нутро здания.

Я продолжал читать — в безопасности своих грёз на некоторое время — и делал вид, что не замечаю.

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно