Мы приехали на тихую жилую улицу в Кембридже, больше похожую на провинциальный американский городок, чем на квартал посреди большого города. По обе стороны улицы выстроились отреставрированные особняки в викторианском стиле, к которым будто случайно примкнуло несколько дуплексов. Кэп остановился перед одним из меньших домов на улице — белым викторианским домом рубежа веков, некогда переделанным в двухквартирный. С башенкой на крыше и верандой на втором этаже, он стоял несколько поодаль от дороги, а небольшой передний и боковой дворик был огорожен сетчатым забором.

Я открыл дверцу и вышел в жгучий холод — тело ныло. Кроме ветра, в квартале стояла тишина. За занавешенными кружевом окнами первого этажа горел свет, на втором было темно. Я добрался до калитки и обнаружил, что она не заперта, — и подошёл ближе.

У входных ступеней я увидел два небольших почтовых ящика. На первом было написано «GWYNN». Я потуже запахнул пальто. Всё это время я думал о Mysteryman2000 — кто он, как выглядит, что за человек, — и теперь, когда я был на пороге знакомства, мне хотелось бы испытывать ярость и жажду насилия, клокотать от адреналина при возможности наконец встретиться с ублюдком лицом к лицу. Но всё, на что меня хватало, — это та же изматывающая тоска, что не отпускала меня уже несколько месяцев.

В голове зазвучал голос Дино. Шестьдесят три года, какой-то старый хрыч — профессор из колледжа. Живёт один.

Я посмотрел на часы. Стекло разбилось при падении и теперь было покрыто паутиной трещин, но время всё ещё можно было разглядеть. 11:11. Жаль, подумал я, — я всегда любил эти часы. Дженна подарила их мне на день рождения много лет назад. Я помню тот вечер, когда она их подарила. Мы ужинали накануне в одном из наших любимых ресторанов.

Куда бы я ни смотрел, что бы ни вспоминал, какие бы эмоции ни испытывал — она была там. Как я так исхитрился подвести свою жену, что ей понадобилось что-то ещё от кого-то другого? Но я подвёл её не в одиночку. Она тоже подвела. И теперь мы платили за эти провалы — и дорого.

Я позвонил.

За дверью послышалось движение — странный шарканье, а затем щелчки нескольких замков. Дверь открылась и явила бесцветного лысого мужчину в очках с проволочной оправой. По выражению его лица я понял, что он меня узнал, и хотя поначалу его реакцией был ужас, закрывать дверь он не стал — вместо этого щёлкнул уличным светом, и мы оба получили возможность рассмотреть друг друга получше.

— Кёртис Гвинн?

Он нерешительно кивнул, и в лучшем освещении я увидел два опухших фингала под глазами — кожа вокруг них пожелтела и обесцветилась. Губы были разбиты и покрылись коростой, а лицо и шею покрывали многочисленные синяки. — Кто вы?

— Муж Дженны.

Он сглотнул так, что было слышно, но больше не произнёс ни слова.

— Без игр. Вы знаете, кто я. Я Чарли Черроне.

Почему-то эта информация его успокоила, и страх заметно отступил. — Поразительно.

— Поразительно?

Судя по виду, он произнёс это слово непреднамеренно вслух. Его опухшие глаза нервно заморгали за стёклами очков, но никаких объяснений не последовало.

— Что случилось с вашим лицом?

— Неудачный инцидент.

— Такое случается, когда спишь с чужими жёнами.

— Вы пришли для того, чтобы меня оскорблять? — спросил он.

— Надейтесь, что только для этого. Я бы устроил вам взбучку на всю жизнь, да вот кто-то меня опередил.

— Дальнейшее насилие излишне.

— Просто не испытывайте мою терпимость, придурок.

Гвинн разглядывал меня, как учёный, столкнувшийся с инопланетной формой жизни и застрявший где-то между неверием и полным изумлением. — Поразительно, — произнёс он почти шёпотом, вытягивая шею, чтобы заглянуть мне за спину — на улицу. — Вы один?

— Да. Такси ждёт.

— Заходите, на улице холодно. — Он провёл меня внутрь перевязанной рукой. — Мы можем поговорить в гостиной.

— Дженна здесь?

— Я не видел её уже несколько недель. Она занята… другими делами.

— Например, Квартирой Семь на Росс-авеню?

Вместо ответа Гвинн придержал дверь, чтобы я мог войти. Я увидел тогда, что он идёт на костыле, а правая нога в тяжёлом гипсе от бедра до щиколотки. Голая ступня торчала из конца гипса, несколько пальцев перемотаны. Тот, кто поработал над этим мужчиной, сделал это основательно — вплоть до того, что потрудился сломать ему несколько пальцев.

— Должно быть, болезненно, — сказал я.

— Весьма.

— Жаль.

Я вошёл в небольшую переднюю комнату, убранную, как музей девятнадцатого века. Стены были уставлены книжными шкафами, а всё оставшееся пространство покрывали многочисленные безделушки и ужасающие маски из разных иностранных и древних культур. В дальнем углу стоял высокий стеклянный шкаф, содержавший, судя по всему, преимущественно египетские и древнеримские, и греческие предметы — в основном предметы быта вперемешку с оружием и разными диковинами. Я осматривал всё это, пока Гвинн закрывал дверь и ковылял обратно ко мне, указывая на пару антикварных кресел перед потрескивающим камином. Рядом с одним из кресел стоял потёртый портфель, а на полу рядом были разбросаны какие-то бумаги; между креслами стоял маленький столик с бокалом бренди и разбухшим от вложенных листков блокнотом.

— Психология — моя стезя, — пояснил он, указывая на подставку, где лежало раскрытое издание Карла Юнга в кожаном переплёте.

Я подошёл ближе.

Раздел назывался «О психологии бессознательного».

Я быстро прочёл первый абзац.

«Страшно думать, что человек тоже имеет тёмную сторону, состоящую не только из маленьких слабостей и пороков, но из по-настоящему демонической динамики. Об этом сам человек почти ничего не знает; как отдельная личность он не может поверить, что при каких-либо обстоятельствах способен выйти за пределы самого себя. Но стоит этим безвредным существам образовать массу — и появляется разъярённое чудовище; а каждый отдельный человек — лишь крохотная клетка в теле этого чудовища, так что поневоле должен следовать за ним в его кровавых набегах и даже всячески им содействовать. Смутно предчувствуя эти мрачные возможности, человек закрывает глаза на тёмную сторону человеческой природы. »

— Но мой личный интерес, — сказал Гвинн, снова привлекая моё внимание, — лежит в различных мифологиях и ритуалах древних культур.

— И в чужих жёнах, верно?

Он вздохнул. — Не желаете бренди?

— Нет.

Свободной рукой он неловко поправил свой нарядный кардиган и указал на кресла. — Тогда, может, присядем у камина?

Я не мог себе представить, что Дженна нашла в этом человеке. Щуплый и неопрятный, с холодной академической манерой держаться, он производил впечатление человека, в которого мало кто из женщин мог влюбиться. — Я буду стоять. Я пришёл не общаться, Гвинн.

С приглушённым стоном он опустился в кресло, вытянув сломанную ногу вперёд. Тонкий слой испарины выступил на его лбу. Он наконец устроился и спросил: — Зачем же вы здесь?

Я смотрел на него.

— Вы ждёте объяснений, так? — Он смотрел на меня, как будто ждал чего-то большего. — Как-то вечером я вышел в надежде найти немного… общества… и случайно познакомился с Дженной. Мы стали друзьями. Со временем это зашло дальше, но уверяю вас — это было не то, о чём вы думаете, и между нами больше нет ничего общего и никогда не будет. Принимая всё во внимание, она — незаурядная женщина: яркая, остроумная, такая добрая, замечательная, страшно раненая душа, которая просто—

— Вам не нужно рассказывать мне, кто моя жена.

— Разумеется. Прошу прощения. Никакого неуважения не имел в виду.

— Поздновато для этого.

— То, что было между нами, кончено.

— И что же именно между вами было?

Он снял очки, закрыл глаза и аккуратно сжал переносицу. — Признаю, некоторые из наших занятий можно считать несколько неуместными, — даже с учётом нынешнего положения дел у Дженны, — и всё же: я никогда не спал с вашей женой, Чарли. Мне неловко в этом признаваться, но я страдаю импотенцией уже более двух лет. У нас всё было больше фантазией, концепцией секса. Это была забава — охота, флирт, игривый разговор. Всё это стало невероятно затягивающим для нас обоих. Это был способ сбежать от реальности, не делая по-настоящему ничего дурного. Хотел бы я большего? Да. Было ли это большим? Едва ли. Я попросту на это не способен. Мы… пробовали… однажды-дважды, но безрезультатно. А Дженна, хотя и увлеклась той же игрой и тем же азартом, что и я, никогда не хотела уходить от вас или связываться со мной. Она дала мне это понять с самого начала. Мы общались главным образом по электронной почте, через мессенджеры или по телефону. В таких форматах человек может быть кем угодно. И уверяю вас: никто никогда не выбирает роль одинокого, немощного, непривлекательного старика. — Он снова надел очки и прокашлялся. — Я был безопасным отвлечением, и в каком-то смысле, думаю, она и жалела меня тоже. Грустно, но так оно и есть, боюсь. Посмотрите на меня, Чарли. Я угроза для никого. Она очень сильно любит вас. Просто стала одинокой и тосковала по ранним временам вашего брака, когда всё было… лучше… и ни у кого из вас не было нынешних проблем.

— А я-то думал, что мы были счастливы.

— Правда думали? Неужели? Или просто убедили себя?

— Откуда вам что-то знать об этом?

— Дженна доверилась мне. Понимаю: вас терзает мысль о том, что она могла меня полюбить. Но вы, из всех людей, должны понимать, насколько это нелепо. Это вас она любит, и никого другого. Дженна, способная изменить вам физически — сколь бы неприятна ни была эта мысль, — могла бы это пережить, если бы пришлось. Бессмысленный, ничего не значащий секс вы могли бы проглотить при необходимости. Но не любовь. Так вот — обещаю вам: Дженна любит вас и всегда любила. Меня она никогда не любила и никогда не полюбит. — Он отпил из бокала, помаковал во рту, потом проглотил. — Последние четыре дня я пролежал в больнице, восстанавливаясь после травм, но, как я уже говорил, давно её не видел. Прошло немало недель с тех пор, как мы вообще виделись или разговаривали. Никаких связей между нами больше нет. Ни эмоциональных, ни иных. — Он взял блокнот и ручку и принялся что-то записывать. — Вы сказали, что ваша фамилия Черроне, верно?

— Вы даже фамилии Дженны не знаете?

Гвинн быстро сделал несколько записей, потом, видимо, остался доволен. — Это не обо мне вам стоит беспокоиться, Чарли. Вам говорит что-нибудь имя Эррол Шарсин?

Ветер сотряс старый дом. — Вы знаете, кто это?

— Да, — ответил он. — А вы?

— Мы никогда не встречались, но я знаю, что он живёт на Росс-авеню в Квартире Семь и что Дженна с ним тоже связана. Откуда вы его знаете?

— Через Дженну. А вы как о нём узнали?

Я начал подозревать, что ему немного отбили мозги при том избиении. — Вопросы задаю я, — сказал я. — Вы бывали там? Бывали в Квартире Семь?

— Нет.

— Но вы знаете Шарсина?

Он отвёл взгляд — стыдясь. — Мы встречались. Однажды.

— Он тот, кто это сделал с вами, не так ли?

Гвинн кивнул и дрожащей рукой снова взял бокал. — Он пришёл прямо к двери, вытащил меня на лужайку и жестоко избил. Не дал даже слова сказать. Когда врачи и полиция спросили, кто на меня напал, я сказал, что не знаю этого человека и не понимаю, почему он это сделал.

— Зачем?

— Ради Дженны, — тихо сказал он. — Ради Дженны.

— Она сейчас с Шарсином, да?

— Да, и это опасный и глубоко нарушенный человек. Мне повезло остаться в живых.

— Дженна в опасности?

— Разумеется.

— Тогда если она так сильно меня любит — что она вообще делает с ним? — Я мерил шагами комнату у двери. — Зачем она это делает?

— У всех нас есть проблемы. У Дженны свои демоны, как и у остальных. Но боюсь, эти вопросы нужно задавать ей, а не мне.

— Она там сейчас?

— Вероятно.

— Уже очень поздно, может, она вернулась домой.

— Она там. — Он сделал ещё один глоток. — И она надеется, что вы придёте, Чарли. Надеется, что рано или поздно вы придёте и спасёте её.

— А Шарсин?

— Думаю, вам лучше самому пойти посмотреть на этого безумца.

— Вы знаете больше, чем говорите.

Гвинн мрачно кивнул. — Всё, что я могу сказать, — это происходит одновременно, всё сразу, — и хотя я понимаю, как это пугает, всё будет хорошо, это… это действительно будет хорошо, Чарли. Что бы ни думал или ни говорил человек, эта наша вселенная — больше, чем хаос и случайность. Реальность очищается сама, когда это необходимо. И иногда мы это видим. Лишь мельком — промелькнёт в голове под видом кошмаров, грёз наяву или галлюцинаций, в те странные и прекрасные мгновения дежавю или озарения, когда на кратчайший миг каждая тайна жизни обретает абсолютный, совершенный смысл — и тихо выскальзывает из памяти. Как моргание мысленного ока — да? Остальное всегда сбивчиво — такова природа подобных вещей.

— Я хочу, чтобы это остановилось, — произнёс я устало. — Я хочу домой.

— Тогда забудьте обо всём этом, Чарли, и идите. — Он взглянул на меня с настоящей добротой. — Идите домой. Может, пора.

Гвинн был прав. Нужно перестать бродить по городу, как слепой кочевник. Может, когда я приеду, Дженна будет ждать меня. А может, она для меня потеряна, и я никогда больше её не увижу.

Так или иначе — пора было идти домой.

— 7 —

Кэп ждал, привалившись к такси, жуя сигару и, похоже, совершенно не замечая, во что превратилась ночь. Он улыбнулся — дыхание безумно клубилось вокруг него в ночном воздухе.