Фары. Прямо на меня.

Я прыгнул на тротуар в фонтане искр от сигареты — и не понял, то ли ударился об асфальт, то ли удар, который я почувствовал, был потому, что машина меня задела. Всё, что я знал наверняка: я с силой во что-то врезался, и дыхание вышибло из меня.

Катясь по земле, я видел, как ночной мир вертится, кренится и мелькает расплывчатыми вспышками. Когда я наконец остановился, боль навалилась со всей силой. Казалось, меня обработали бейсбольной битой. Пытаясь понять, где я и что произошло, я попробовал поднять голову — и почти не смог. Я лежал на животе, лицом вниз в сточной канаве. Мостовая была ледяной, во рту стоял металлический привкус, который я узнал как кровь. Ещё она капала из носа, образуя на бордюре маленькую багровую лужицу.

На самой границе бокового зрения — прежде чем темнота сомкнулась и забрала меня — мне показалось, что мимо промчалось старое клетчатое такси.

Кто-то берёт меня за плечи, тянет и поднимает на ноги. Голова падает вперёд. Я не поднимаю её, боясь увидеть, кто или что оказалось рядом со мной в темноте.

Я слышу, как кто-то шепчет — женщина, — но не понимаю ни слова. Она говорит на языке, чужом для меня: по-французски, она говорит по-французски. Дженна говорит по-французски свободно, я знаю лишь несколько слов.

— Nous devons nous dépêcher. Il attend , — говорит женщина, теперь уже громче.

Пока я валюсь на неё, я вижу под ногами брусчатку. Она ведёт меня вниз по переулку — к театру. Я поднимаю голову, и хотя ещё немного не в себе и мир слегка расплывается, я заставляю себя смотреть на неё. Она молода — не больше, может быть, тридцати, — одета в чёрный купальник и чёрные балетные тапочки, которые на фоне ночи делают её почти невидимой. Тонкая, с тёмными волосами, убранными наверх и закреплёнными декоративными шпильками, она призрачна и поразительно бледна.

— Nous devons nous dépêcher , — повторяет она, — Il attend.

Присмотревшись, я понимаю: её лицо покрыто театральным гримом — белый клоунский грунт, губы кроваво-красные, а вокруг глаз — огромные крылья чёрной подводки. Она торопит меня к входу в театр и стучит в исцарапанную дверь. Я смотрю на вывеску.

Théâtre du Présent.

Дверь открывается, и из темноты появляется ещё одно мертвенно-белое лицо — мужчина с точно таким же гримом и в точно такой же одежде, как у женщины. Они похожи на демонических мимов. Вместе они помогают мне войти — один с каждой стороны, — и когда дверь закрывается за нами, мы быстро движемся в полном мраке. Здесь пахнет сыростью — как в затхлом, покрытом плесенью подвале.

— Nous devons nous dépêcher , — говорит мужчина. — Il attend.

Я говорю темноте, что не понимаю.

— Нам нужно поторопиться, — говорит он. — Оно ждёт.

Я спрашиваю, что нас ждёт, — но он отказывается отвечать.

Впереди появляется одинокая полоска света, и по мере нашего приближения я понимаю, что она пробивается из-под двери чуть впереди. Мы подходим к двери и входим в небольшой театральный зал. Старый и пыльный, он выглядит так, словно здесь не было никого уже много лет. Сцена скрыта за тяжёлым чёрным занавесом, а скудное освещение зала едва позволяет разглядеть несколько рядов встроенных кресел, обращённых к сцене, и фрагменты впечатляющих фресок, покрывающих обветшавшие стены и потолок. На фресках изображены сцены немыслимого насилия и хаоса, творимого отвратительными демонами, залитыми кровью воинами-ангелами и целым зверинцем других существ — одни человекоподобные, другие нет.

Меня подводят к ряду неподалёку от сцены и опускают в одно из кресел. Мои хозяева садятся по обе стороны от меня — мужчина смотрит прямо перед собой и жутковато улыбается, как психически нездоровый ребёнок; женщина сидит ближе ко мне, одна рука на моём плече, другая ласкает мне грудь. Она смотрит на сцену и шепчет мне с французским акцентом — но на этот раз по-английски: — Он здесь. Вы чувствуете?

Прежде чем я успеваю ответить, по маленькому залу разносится скрипучий звук, и занавес медленно начинает подниматься. Одновременно откуда-то сзади появляется прожектор, пробивая пятно света на тёмной сцене. В центре светового круга стоит роскошный трон, судя по всему сделанный из человеческой кожи и костей. Испачканный и истекающий кровью, мочой, калом и другими выделениями тела, его тошнотворный запах смешивается с едким запахом серы и волнами катится по залу — волны, от которых выворачивает желудок. Меня тошнит, я в ужасе, — но настоящего страха я не испытываю, пока не вижу существо, сидящее на этом адском троне.

Одетое в окровавленные балахоны с капюшоном, оно сидит, ссутулившись, и смотрит на меня рептильными глазами. Его отвратительное лицо иссечено и растрескано, как пересохшая земля, — чёрный язык медленно обводит окровавленные губы, словно предвкушая предстоящую трапезу.

Мужчина рядом со мной с трудом сдерживает смешок, сжимает ладони и подносит их к губам — захлёстнутый эмоциями.

— Вы знаете, кто это? — шепчет женщина мне на ухо.

Всё моё тело начинает трястись неконтролируемо, слёзы ужаса застилают глаза, к счастью размывая видение передо мной. Я пытаюсь пошевелиться, бежать, — но не могу. Я буквально парализован ужасом и не в состоянии осмыслить то, что вижу и переживаю. Паника душит меня, трясёт как тряпичную куклу — и всё равно я не могу двинуться, не могу отвести взгляд.

Прожектор гаснет, и мужчина и женщина одновременно ахают, пока темнота вновь не поглощает меня. Ужасающая вонь остаётся — свивается в темноте, как гнездо умирающих змей.

Никакого света, чтобы спасти меня, не приходит, — но со временем я снова вижу. Там, на сцене, по-прежнему непроглядный мрак. И всё же я отчётливо вижу то, что заняло место кошмара на троне, — видения, которые даже вор света не способен остановить. Я вижу немыслимые картины войны и резни, нищеты и голода, жестокости и лишений — со всего мира.

Сначала я вижу детей — тех, кто умрёт этой ночью: одних в окружении семей, сломленных и искалеченных до полной безнадёжности, других — одних, плачущих в темноте о милосердии, которого им не дадут. Убитых на войне, унесённых голодом и болезнями, заколотых под знамёнами политики и религии — горы мёртвых маленьких тел, как куклы, брошенные на свалку.

Я вижу и других детей — страдающих, лежащих в больничных кроватях с трубками и проводами, торчащими из тел, в окружении множества машин, которые, возможно, поддерживают в них жизнь — а возможно, нет. Палаты украшены к праздникам — невольное напоминание о том, насколько бессмысленной может быть эта жизнь.

Следом ко мне приходят те, кого страшно обожгло — они смотрят на меня тем, что осталось от их глаз, завёрнутые и сочащиеся, с мукой, написанной на изуродованных лицах. На спинках их кроватей висят рождественские чулочки — образ, от которого у меня одновременно разрывается сердце и поднимается ярость.

Я вижу испуганных и избитых, заброшенных и нелюбимых. Смотрю, как они плачут и умирают медленной, жестокой смертью. С Рождеством Христовым.

Сцена заполняется страдающими людьми — из всех слоёв жизни. Одинокие, забытые, выброшенные, обездоленные, сломленные и проклятые — все они сходятся на пыльной сцене и начинают жуткий танец смерти.

Это их ночь. Это их реальность.

Я вижу Мейбл, лежащую в переулке на большом куске картона: купленное ею раньше пальто укрывает её, как одеяло. Её дыхание вырывается густыми клубами пара в ледяной воздух. Старуха дрожит, кашляет, и в её глазах я вижу человека, который встретит Рождество в столовой для бедных. Если повезёт. Если доживёт. Если там будет место и еда.

Я вижу брошенных животных, которых никто не хочет, — они выглядывают из-за кустов, прячутся в мусорных контейнерах, воют из переулков и теней, куда никто не заходит, никто не смотрит. И те, что в приютах, — ждут хозяев, которые никогда не придут, не подозревая, что люди, ежедневно приходящие кормить их в клетках, так добрые к ним, — однажды вскоре придут их убить. Я вижу красивых, невинных и беззащитных животных, забиваемых ради еды, ради медицинских экспериментов, ради спорта, — кровь течёт рекой по печальным, одухотворённым мордам, которые не могут понять, как и почему всё это происходит.

Я рыдаю, как ребёнок, и не могу остановиться.

Я слышу, как мужчина и женщина по обе стороны от меня тяжело дышат в темноте, мастурбируя на расправу и тоску, — и понимаю тогда, что их хозяин не ушёл. На самом деле он ближе, чем когда-либо. Здесь, с нами, в темноте. Это его владения. Здесь. Сейчас. Настоящее. В этом и есть борьба, схватка, нечестная игра, в которой никто из нас не может по-настоящему победить. Не без ран и шрамов, что они оставляют. Не без боли — его главной радости.

Волоски на затылке встают дыбом. Он уже не на сцене — он позади меня. Я чувствую его дыхание — горячее и зловонное, — а кончик его гнилого языка трепещет по моей коже. Мой рассудок раскалывается. Я ничем не лучше Дженны. Я заслужил это. Не та версия Ада и Дьявола из детских страшилок с огнём и серой, но настоящее зло. Настоящая боль.

Ощущение такое, словно огонь впрыснули прямо в вены.

Я хочу спасти мир, но не могу. Мир не позволяет. Он не позволяет никому из нас. Мы даже себя спасти не в состоянии.

Я вижу Дженну — она стоит на холоде на ступенях заброшенного дома. Выглядит жёстко, болезненно, измотанно — ничего общего с живой женщиной, которую я знаю. За ней — мужчина, но он скрыт тенью, и лица не разглядеть.

А потом я там тоже — поднимаюсь по ступеням и тянусь к ней…

Меня вывернуло, и я сплюнул кровь на бордюр. Кровь из носа затекала в горло и душила меня. Я с трудом выбрался из канавы на четвереньки — голова раскалывалась, всё тело ныло. Рукавом пальто я вытер нос и рот как мог, затем огляделся. Улица была пуста и темна.

В конце концов я кое-как поднялся на ноги и, пошатываясь, добрёл до угла следующего здания. Боковой переулочек никуда не делся, и в его конце стоял странный маленький театр с прожектором, направленным на красную вывеску с белыми буквами. Озноб — и вовсе не от погоды — пробежал по спине.

Я повернулся и пошёл к единственному работающему фонарю вдали.

Как только я до него добрался, откуда-то из-за угла вылетела машина и со скрипом затормозила в нескольких шагах от меня. Это было клетчатое такси, а за рулём сидел Кэп Пэйенс и скалил свои огромные вставные зубы.

Я злобно рванул заднюю дверцу и просунул голову внутрь. — Вы чуть не задавили меня там!

— Эй, Чарли! — прогавкал он, жуя тот же окурок сигары, что и в баре.

— Не надо «Эй, Чарли» — вы могли меня убить! Я видел ваше такси!

— Вы видели такси. Я же говорил вам, не стоит ходить пешком в такую ночь — правда ведь? Вам нужно убираться с улиц, они небезопасны. Садитесь, шеф, отвезу куда нужно.

Я оглянулся на тёмную улицу, с которой пришёл. Странные нечеловеческие шёпоты оседлали ветер, коснулись меня — и спиралями развеялись в ночи, как клубы дыма.

— Садитесь, — сказал Кэп. — Залезайте.

Я сел.

— 6 —

Внутри такси пахло сигарным дымом и резким дезинфицирующим средством; в отличие от большинства такси, здесь не было ни перегородки, ни стекла между передним и задним сиденьями. С зеркала заднего вида на цепочке свисал серебряный металлический значок в форме пирамиды — он покачивался и ловил лунный свет. Вопреки всем ожиданиям, такси было безупречно чистым, будто тщательно убранным всего несколько минут назад. У меня мелькнул образ Кэпа с ведром и тряпками — смеётся и исступлённо скребёт сиденья, а такси залито широкими кровавыми полосами и засорено внутренностями и кусками человеческой плоти. Пока Кэп мчался по улицам и вырулил на Масс-авеню, я отогнал это видение и покрепче держался. Несмотря на сумасшедшую скорость, я немного успокоился. Хотя бы Бостон снова выглядел как Бостон, и я по крайней мере понимал, где нахожусь. Но я не мог избавиться от воспоминания о тех чрезвычайных и ужасающих вещах, которые пережил, и не мог не бояться того, что ещё предстоит. Глядя в окно на мелькающий город, я всё ещё чувствовал себя не в себе, застрявшим в какой-то параллельной реальности, где даже знакомое — не совсем такое, каким должно быть, и ничто не имеет смысла. Мне было холодно, страшно, больно и устал. И этого было более чем достаточно.

— Что происходит? — спросил я устало. — Что со мной происходит?

Кэп поймал меня в зеркале заднего вида. — Везу тебя туда, куда нужно.

Мы подъехали к мосту через Масс-авеню, и я понял, что мы едем в Кембридж. — Вы везёте меня к Кёртису Гвинну, в его квартиру.

— Это ведь то, чего вы хотите, нет?

— Откуда вы вообще о нём знаете?

— Как я уже сказал — у этого города нет от меня секретов. Ни одного. Знаете почему? Потому что я и создаю секреты, парень.

— Кто вы?

— Слышали когда-нибудь о реке Стикс?

— Это река в Аду.

— А теперь назовите имя лодочника. Вот видите, не можете. Никто никогда не помнит. Знаете почему? В конце концов, если ты едешь в Ад — кого волнует имя водителя? Его звали Харон, между прочим.

Меня пробила дрожь. — Вы что же, везёте меня в Ад?

— Кто-нибудь когда-нибудь говорил вам, что вы немного буквоед?

— Скажите, кто вы. Пожалуйста. Скажите, что происходит.

Такси резко затормозило, бросив меня вперёд на спинку переднего сиденья. — Приехали! — Кэп вдавил рычаг в положение «парковка», затем небрежно перекинул руку через спинку сиденья и повернулся ко мне своими большими мутными глазами. — Оставлю мотор работать, да?