Один в комнате, я окунулся во все свои старые воспоминания об этом месте. Мы с Дженной провели здесь бесчисленные часы, а Алан с Гэри в своё время устраивали здесь эпические вечеринки. Долгие годы у нас были кинопросмотры: мы собирались все вместе, ужинали с выпивкой, а потом устраивались с огромной миской попкорна на всех и смотрели классику. В другие вечера играли в карты или настольные игры или шли в один из местных театров — в кино или на спектакль. Но больше всего мне нравились вечера дома. Алан и Гэри были старше нас всего на несколько лет, но мы все были тогда такими молодыми, только-только начинавшими нащупывать свой путь. Я заметил на стене обрамлённую репродукцию обложки первого опубликованного романа Алана и вспомнил, как его приняли к публикации. Алан был так счастлив, и Гэри так им гордился. Мы все вместе отмечали это за ужином. Я предполагал, что Алан по-прежнему пишет на полную ставку, но с теплом вспоминал времена, когда он работал на обычной работе и писал урывками — нередко неистово барабаня по своей старой пишущей машинке далеко за полночь. За прошедшие годы Алан продал несколько романов и, хотя в список бестселлеров никогда не попадал, вполне прилично зарабатывал. При этом продолжал жить в этом квартале, хотя явно уже давно мог себе позволить другое. Дженна как-то раз спросила его, почему, и он сказал, что это его дом — его и Гэри дом — и он не видит причин его бросать только потому, что может. «Это помогает мне помнить, — сказал он. — И мне это нужно — помнить.» Тогда я не понял, но теперь знал точно, что он имел в виду.

В квартире было хорошо и тепло. Озноб почти прошёл, и руки уже не были такими красными и ноющими. Немного придя в себя, я встал и подошёл к книжному шкафу у дальней стены. На средней полке в центре, среди других фотографий, стоял снимок Алана и Гэри — а рядом и фото нас с Дженной. Я взял фотографию старых друзей. Снятые на вечеринке у нас в квартире напротив, они смеялись, танцевали щека к щеке и кривлялись перед камерой. Такие молодые, такие неуязвимые. Мы все. Я почувствовал, что улыбаюсь. Я не только помнил день, когда был сделан этот снимок, — именно я его и сделал. Глядя в глаза Гэри, я пытался вспомнить его голос, вспомнить его точно таким, каким он был на фотографии — острым на язык, умным и добрым, — а не таким, каким он стал, когда тяжело заболел.

— Что ты делаешь?

Я обернулся. Алан стоял у дивана с двумя кружками горячего шоколада. — Вспоминаю, — сказал я.

— Это моя любимая наша фотография.

— Я скучаю по тем временам. Я скучаю по вам обоим.

— Я тоже.

— Мне жаль, что мы потеряли связь. — Я вернул фотографию на полку. — Правда.

— Не надо. Это ничья не вина.

— Мне кажется, мы бросили тебя, когда ты больше всего нуждался в нас.

— Я сам попросил об этом. Помнишь?

Я подошёл к дивану. Он протянул мне кружку, и на этот раз мы сели рядом. Я отпил глоток и обнял разливавшееся по телу тепло. — Спрошу ещё раз. Как ты?

— Всё так же: минута за минутой, час за часом, день за днём. — Он выпил немного какао. — Как видишь, я всё ещё убираюсь. Много.

— Ты ещё пишешь? — спросил я.

Он скрестил ноги и уставился в пол. — Меня всегда поражало, как люди считают нужным задавать писателям этот вопрос. Они спрашивают сантехников, всё ли ещё они прокладывают трубы? Учителей — всё ли ещё они учат? Или продавцов — всё ли ещё они продают? Кто-нибудь когда-нибудь спрашивал вас, всё ли ещё вы работаете бухгалтером? Писательство — это ведь то, чем я занимаюсь. Моя профессия, и давно. И всё равно люди постоянно задают мне этот вопрос — будто спрашивают, не бросил ли я хобби вроде игры в теннис по выходным. Один раз мне так хочется ответить: «Да, всё ещё пишу — а вы всё ещё делаете своё дело?» Но обычно я просто улыбаюсь, киваю и думаю, что им не помешало бы найти себе какую-нибудь блестящую игрушку.

— Ты прав, это идиотский вопрос. Конечно, ты всё ещё пишешь, я—

— Нет, я— Господи— прости, это было грубо. — Он поморщился от раскаяния и быстро похлопал меня по руке. — Ты не заслужил этого. Жизнь отшельника имеет свои преимущества, но поддержание светских навыков явно к ним не относится. Я невыносимая стерва. Прости меня.

— Прощено, — сказал я, изображая лёгкость, хотя внутри ещё заливался краской.

Алан поставил кружку на стол и откинулся назад, пока тишина, казалось, не повисла в комнате навсегда. — Вы думали о профессиональной помощи? — наконец спросил он.

— Она встречается с двумя разными мужчинами, и ещё ходит в какое-то странное здание, и… — Голос куда-то пропал, и я никак не мог его найти.

— Ты знаешь, кто эти мужчины?

— У меня есть имена и адреса, и больше ничего.

— Она готова с тобой об этом говорить?

— Той ночью, когда я её поймал, она продолжала лгать и пыталась уговорить меня остаться. С тех пор — ни слова. Я давно не появлялся на работе, так что, скорее всего, работы у меня больше нет. Я живу по мотелям и ночлежкам, как какой-то вампир — сплю днём и брожу по городу ночью. Я ушёл от неё и не оглядываюсь.

После нескольких глотков горячего шоколада Алан произнёс: — Хочешь совета?

Я кивнул.

— Оглядывайся. Оглядывайся так долго и так пристально, как только можешь, как бы страшно это ни было. — Его глаза увлажнились. — Кафка однажды сказал: «Мой страх — моя суть и, вероятно, лучшее, что во мне есть.» И я думаю, он был прав. Это и есть лучшее в нас — если только мы умеем его принять. Не проводи остаток жизни во сне, Чарли, утопая в кошмарах сожаления. Если в этой богом забытой жизни нам встречается один-единственный человек, один особенный, кто заставляет нас смеяться, кто заставляет нас чувствовать себя живыми, любимыми и целыми — он стоит всего, через что нам приходится пройти, плохого и хорошего. Он того стоит для нас, и мы того стоим для него. Я бы отдал всё что угодно… всё что угодно… даже за пять минут с Гэри. Ты сейчас глубоко ранен — и это правильно. Дженна поступила плохо, но ей тоже больно. А ты — разве ты был совершенен? Разве ты сам не принимал неверных решений? Найди её, доберись до сути того, что её преследует, и сделай всё что нужно, чтобы это исправить — чтобы помочь ей это исправить, — пока не стало слишком поздно.

Я допил какао и поставил кружку на столик. — Когда я был мальчиком, у меня был кот, с которым я был очень близок. Знаю, это звучит жалко, но я был одиноким ребёнком, и этот кот был моим лучшим другом. Он ходил за мной по пятам. Если я выходил играть — он выходил тоже. Каждый день, когда я возвращался из школы, он ждал меня на автобусной остановке. Если я шёл спать — он тоже, спал свернувшись калачиком рядом каждую ночь. Шли годы, кот старел, и здоровье его стало сдавать. Однажды, когда я вернулся из школы, он не ждал меня, как обычно. Я искал повсюду, но не нашёл и следа. Через несколько дней из-под крыльца потянуло ужасным запахом. Отец залез туда и нашёл тело кота. Он ушёл под крыльцо умирать. Почему не на руках у меня? Почему там, в одиночестве? Я похоронил его во дворе. На следующий день я забрался под крыльцо сам — попытаться понять, почему он выбрал именно это место. Оказавшись там, в прохладной земле, я понял. Я был один. По-настоящему, совершенно, абсолютно один — совсем как он. Совсем как мы оба — прямо перед нашим рождением, как будем оба — в момент смерти. Я был один там, а потом меня не стало. Я закрыл глаза и сделал вид, что умер тоже. И понял. Никто не должен был видеть, как я ухожу. Собственно, лучше, что не видел. Я просто исчез. — Я посмотрел на Алана. Его глаза были всё ещё полны слёз. — Вот как оно сейчас ощущается. Будто уже всё кончено, уже ушло, пока никто не смотрел. Будто она уже отняла у меня жизнь, и я никогда её не верну.

— Что хуже? — спросил он. — Отнять у кого-то жизнь или отнять душу?

Я встал и подошёл к окну — посмотреть на улицу. Я не хотел, чтобы он видел слёзы у меня в глазах тоже.

На улице внизу у угла стояла измотанная женщина. Подъехала машина, она наклонилась к окну, быстро переговорила с водителем, а потом села. Не знай я лучше — поклялся бы, что это Дженна.

— Чарли, — произнёс он за моей спиной. — Я под этим крыльцом. Я сижу там уже довольно давно и просто не умираю, поэтому пытаюсь нащупать путь наружу. Не спускайся сюда ко мне, если тебе это не необходимо. Ты не хочешь прохладной земли — не когда ещё есть хоть какой-то шанс на солнце. Иди домой.

— Я хотел тебя увидеть.

— Нет. Ты хотел увидеть прежнего Алана. Того, кем я был, — в надежде, что может и ты найдёшь того, кем был когда-то, и Дженна — ту, кем была когда-то. Но это так не работает. Жаль, но нет. Те дни ушли. Остались только те, что впереди. Один или тысяча — они всё, что у нас есть.

На улице ветер усиливался, гоня городской мусор, и откуда-то вне поля зрения доносился гулкий стук — большая вывеска, должно быть, билась о стену. — Ты болен, Алан? Ты умираешь?

— Мы все умираем.

Что-то шевельнулось в тенях напротив — шагнуло вперёд, почти до края фонарного света, и метнулось обратно в спасительную тьму. — Ты знаешь, что я имею в виду.

— И ты знаешь, что я имею в виду.

Мы помолчали вместе с нашими демонами.

— Что бы ни случилось, — сказал я, — я хочу, чтобы ты знал: я здесь для тебя.

— Не беспокойся обо мне, дорогой. Будь там для Дженны.

Мне хотелось отвернуться от окна и посмотреть ему в глаза, но я не мог. — А кто будет там для меня?

— Она.

— Я уже не так в этом уверен.

— Останься на ночь, — предложил он. — Постелю тебе на диване. Давай доберёмся до водки и просидим всю ночь, разговаривая — прямо как…

Я наконец собрался с духом и обернулся. — Как в старые времена?

Он многозначительно подмигнул. — Думаю, без Гэри и Дженны это было бы уже не то, правда?

Конечно, именно это он имел в виду с самого начала, — но на мгновение я позволил себе снова вспомнить парами, которыми мы были: молодыми, бесстрашными и без стыда живыми. Часть меня хотела остаться здесь навсегда — наверстать потерянное время с Аланом и все наши воспоминания о лучших временах. Но это было бы погоней за очередными тенями, хватанием за призраков в темноте, которых мне никогда не поймать.

Наверное, я пришёл туда за искуплением. В каком-то смысле я его нашёл.

Я обнял старого друга, сказал ему, что мне жаль и что я его люблю. Он сказал то же самое. Покидая надёжное убежище прошлого, я снова услышал вой ветра.

Ночь звала меня обратно на улицы — продолжать свои смертоносные игры.

Ну и хорошо, сукин ты сын , — подумал я. — Поиграем.

— 5 —

Пряча подбородок в грудь, я пробивался сквозь жгучий холод. Каждый порыв ветра был холоднее и яростнее предыдущего, температура неуклонно падала, сковывая город в тисках мороза. Людей и машин становилось всё меньше, куда бы я ни шёл, и, пройдя всего несколько минут, понял почему. Холод начинал причинять боль. Я юркнул в какой-то подъезд, дождался просвета в ветре и быстро закурил.

Где-то вдали зазвонили церковные колокола — одновременно завораживающие и тревожные в иначе тихой ночи. Они пробили десять и умолкли. Я посмотрел на часы. Десять вечера. Как это возможно? Было чуть раньше восьми, когда я добрался до квартиры Алана. Неужели я пробыл там так долго? Сколько я иду с тех пор, как ушёл? Я сделал глубокую затяжку, обнял себя руками и вышел обратно на тротуар.

— Где я, чёрт возьми? — спросил я у ночи.

Будто в ответ, ветер свистнул, и длинные тени, протянувшиеся за ближайшим переулком, шевельнулись в скудном свете. Я посмотрел на силуэт города, но высокие дуплексы, выстроившиеся по обеим сторонам улицы, закрывали всё.

Только тут я понял, как темно вокруг. В почти двух кварталах от меня работал уличный фонарь, но все остальные между мной и им не горели, и все здания тоже стояли тёмными. Что-то в окружавших меня зданиях было странным. Слишком тёмными, слишком тихими. По обеим сторонам улицы не было припаркованных машин, ни велосипедов, прикованных к столбам, ни каких-либо признаков того, что здесь вообще кто-то живёт.

Твёрдо решив выбраться из этого места как можно скорее, я направился к далёкому фонарю. Я не успел далеко уйти, как что-то краем глаза отвлекло меня. Я обернулся и посмотрел в переулок справа. Нет, это был не переулок, а тупиковый небольшой переулочек с брусчаткой — такой узкий, что пройти по нему можно было только пешком. В его дальнем конце сквозь темноту пробивался скромный прожектор. Направленный на приземистое, ветхое здание и нацеленный на главный вход, он освещал потрёпанную красную вывеску с белыми буквами: Théâtre du Présent .

Хотя я не мог понять почему, что-то в этом здании пробудило глубинный первобытный страх, и я инстинктивно шагнул назад — с бордюра на мостовую. И всё же, несмотря на беспокойство, в прожекторе и зловещей красной вывеске было что-то гипнотизирующее. Я не мог отвести взгляд.

Пока тот странный оглушительный звук, который я слышал раньше той же ночью, не вернулся с новой силой. Скрежет металла о металл и вой ржавых колёс, тянущихся по натянутым, перегруженным тросам, разорвал тишину сверху — всё так же, словно древний лифт опускается прямо из-под небес.

Закрыв уши ладонями, я посмотрел вверх и попятился дальше на дорогу. Надо мной не было ничего, кроме бесконечного ночного купола, и как прежде звук исчез так же стремительно, как появился, — оставив меня сонным и растерянным.

Не успел я собраться с мыслями, как другой звук возник без предупреждения. Рёв автомобильного двигателя и ослепительный свет, на миг лишивший меня зрения. Я опустил руки и крутанулся в его сторону, но было уже поздно.