В сумерках начался прилив, и по мере того, как поднимался уровень воды, дельфины выскальзывали из заводи. Когда последнее животное уплыло, Фокир развернул лодку в сторону «Мегха».

Тем временем Хорен с внуком натянули пару кусков брезента, соорудив на корме закрытую зону для омовений. После долгого жаркого дня перспектива купания очень вдохновляла, и Пия, не теряя времени, схватила полотенце и туалетные принадлежности. Она нашла за загородкой два ведра, из которых полным было только одно. К ручке второго была привязана веревка, чтоб черпать воду из реки. Пия бросила ведро за борт, вытащила и опрокинула на себя, наслаждаясь бодрящей прохладой. Второе ведро было наполнено пресной водой, и она осторожно зачерпывала из него эмалированной кружкой, смывая мыло. Когда она закончила мыться, ведро все еще было наполовину полным.

Канаи дожидался своей очереди, стоя у трапа с полотенцем через плечо.

— Я оставила вам много пресной воды.

— Непременно воспользуюсь.

Она услышала, как кто-то плещется вдалеке, и подумала, что это, наверное, Фокир умывается на корме своей лодки.

Переодевшись в свежую одежду, Пия вышла на палубу. Прилив почти достиг пика, и течение рисовало узоры на поверхности реки, закручиваясь вокруг стоящего на якоре судна. Некоторые из дальних островов сжались до узких полосок земли, а там, где прежде высился лес, сейчас видны были лишь макушки, гнущиеся, как тростник, под натиском ветра.

Пия подтаскивала деревянное кресло поближе к борту, когда рядом возник Канаи с двумя чашками чая в руках.

— Хорен велел принести. — И протянул одну чашку Пии.

Он тоже подтянул свое кресло, и некоторое время они оба любовались медленно погружающимся под воду пейзажем. Пия подобралась, ожидая шуточек или сатирических замечаний, но, к ее удивлению, Канаи, кажется, нравилось сидеть в тишине. Было в этой тишине что-то дружеское, и в конце концов она заговорила первой.

— Я могла бы наблюдать за этим вечно, — призналась Пия. — За игрой приливов.

— Интересно. Я знавал женщину, которая говорила так же, но о море.

— Ваша подруга?

— Да.

— У вас их было много?

Он кивнул, а потом, меняя тему, сказал:

— А у вас? У цетологов есть личная жизнь?

— Сейчас, когда вы спросили, должна признать, что не у многих, особенно среди женщин. Видите ли, принимая во внимание наш образ жизни, отношения строить непросто.

— Отчего же?

— Мы много путешествуем. Никогда не задерживаемся подолгу на одном месте. Это все усложняет.

— Но не хотите же вы сказать, — приподнял бровь Канаи, — что у вас никогда не было отношений, даже школьной влюбленности?

— О, такого как раз немало, — не стала отрицать Пия. — Но ни один роман ни к чему не привел.

— Никогда?

— Ну, был один случай, когда я решила, что из этого может что-нибудь получиться.

— И?..

— Закончилось катастрофой, — усмехнулась Пия. — А вы чего ожидали? Дело было в Крате.

— Крате? Где это?

— В Восточной Камбодже, в паре сотен километров от Пномпеня. Я там жила одно время.

Крате стоял на обрыве над Меконгом, а в нескольких километрах к северу от города находился пойменный пруд, который в сухой сезон служил домом для стаи из шести Orcaella. Именно там Пия начала свои исследования. Поскольку город был удобным и симпатичным, она арендовала верхний этаж в деревянном доме с намерением превратить его в базу на следующие два-три года. Одним из преимуществ Крате было то, что там находился офис Департамента рыболовства — правительственного ведомства, с которым ей часто приходилось иметь дело.

Одним из местных представителей департамента оказался молодой чиновник, неплохо владевший английским языком. Его звали Рат, родом он был из Пномпеня. Не имея в Крате ни друзей, ни родных, он частенько не знал, чем себя занять, особенно по вечерам. Крате — маленький городок, не больше пары кварталов, и Пия неизбежно часто сталкивалась с Ратом. Оказалось, что он ужинает в том же кафе на набережной, куда обычно заходила по вечерам Пия за миской лапши и «Овалтином». Они садились за один стол, и мимолетные разговоры постепенно переросли в настоящие беседы.

Однажды Рат мимоходом упомянул, что часть своего детства он провел в лагере смерти во времена Пол Пота, его родителей отправили туда после того, как красные кхмеры захватили Пномпень. Хотя Рат говорил об этом между делом, как будто не придавая значения, его откровенность произвела на Пию такое впечатление, что она в ответ рассказала ему о собственном детстве. В течение следующих недель она вдруг начала разговаривать с ним так откровенно, как ни с одним человеком в жизни, — рассказала о родителях и их браке, о маминой депрессии и ее последних днях в больнице.

Сколько Рат понимал из того, что она говорила? Вообще-то, она не представляла. Было ли это заблуждением — считать, что он тоже раскрыл перед ней душу, когда всего лишь рассказал об опыте, довольно распространенном среди его ровесников? Она так никогда и не узнала.

Настал день, когда Пия осознала, что постоянно думает о Рате, даже если должна бы сосредоточиться на дельфинах и их водоеме. Она понимала, что влюбляется, но нисколько не встревожилась. Наверное, из-за того, каким человеком был Рат — как и Пия, застенчивый и немного замкнутый по натуре. Она находила утешение в его нерешительности, принимая ее за доказательство того, что он столь же неопытен с женщинами, как и она с мужчинами. Но все же она была очень осторожна, и лишь спустя четыре месяца их близость переросла в нечто большее, чем совместные трапезы и воспоминания. Именно головокружение от последующего заставило ее потерять привычную осмотрительность. Вот и случилось, решила Пия, она станет редким исключением среди полевых биологов — той женщиной, кому посчастливилось влюбиться в правильного мужчину в правильном месте.

В конце сухого сезона ей нужно было съездить на шесть недель в Гонконг — отчасти на конференцию, а отчасти чтобы немного подзаработать в одной исследовательской команде. Когда она уезжала, все вроде было в порядке. Рат приехал в аэропорт Почентонг проводить ее, и первые две недели они ежедневно обменивались электронными письмами. Потом сообщения стали реже, а вскоре она совсем перестала получать от него ответы. В его контору Пия не звонила, потому что старалась экономить, — да и в конце концов, думала она, что может случиться за пару месяцев?

Сойдя с лодки в Крате, она сразу поняла — что-то не так, она почти слышала перешептывания за спиной, пока шла по улице к своему дому. Новость сообщила хозяйка квартиры, причем с омерзительным ликованием: Рат женился и получил перевод в Пномпень.

Поначалу, пытаясь принять эту мысль, Пия говорила себе, что это семья заставила его заключить брак по расчету, — подобную ситуацию она смогла бы понять, и это отчасти смягчило бы удар. И то, что ее отвергли, выглядело бы тогда чуть менее жестоким. Но даже такое утешение оказалось недоступно, поскольку вскоре выяснилось, что он женился на женщине из своего офиса, бухгалтерше. Оказывается, он начал встречаться с ней после того, как Пия уехала в Гонконг, то есть для доведения романа до брака потребовалось всего шесть недель.

Но она смогла найти в себе силы простить Рата. В ее отсутствие он, должно быть, спросил себя, к чему приведет в конечном итоге брак с иностранкой, вдобавок еще и постоянно путешествующей. Можно ли всерьез винить его за решение не ввязываться в это?

Пия утешалась этой мыслью некоторое время, пока не встретила довольно интересного мужчину. Женат, за тридцать, и тоже говорил по-английски. Вскоре после знакомства он привел ее в то же кафе на набережной, где некогда они часто бывали с Ратом. На закате на берегу Меконга он посмотрел ей в глаза и принялся сочувственно расспрашивать о матери. И тогда Пия поняла, что Рат разболтал ему все, что самые интимные подробности ее жизни стали известны всем мужчинам в городе, что этот жуткий скользкий тип на самом деле пытался использовать откровенность в некой неуклюжей попытке соблазнения.

Вот и все. На следующей неделе она собрала вещи и переехала на сто километров выше по реке, в Стунг Тренг. В итоге изгнала ее не боль, причиненная Ратом, но унижение от того, что ее жизнь была выставлена напоказ перед всем городом.

— Но это было еще не самое худшее, — продолжала Пия.

— А что было худшим?

— То, что произошло, когда я вернулась в Штаты. Я встретилась с подругами. Все женщины, все ученые в области биологии. И они просто рассмеялись, услышав мою историю. Каждая прошла через нечто подобное. Как будто то, через что я прошла, даже не было моей личной историей, но лишь сценарием, в котором нам всем суждено сыграть подобную роль. Вот так оно и устроено, сказали они, вот такой и будет твоя жизнь. Ты всякий раз будешь оказываться в маленьком городишке, где не с кем поговорить, кроме одного парня, который немножко знает английский. И все, что ты ему скажешь, станет известно всему городу, прежде чем ты закончишь фразу. Потому держи рот на замке и привыкай быть одна. — Пия равнодушно пожала плечами: — Вот с тех пор я и пытаюсь так жить.

— Как?

— Привыкать к мысли, что я одна.

Канаи молчал, обдумывая сказанное Пией. Кажется, вплоть до этого момента он не видел ее такой, какая она на самом деле. Ее замкнутость и привычная сдержанность в речи мешали ему разглядеть ее подлинную экстраординарность. Она была не просто ровней ему по уму и воображению — ее дух и характер были гораздо масштабнее его собственных, и признать это было непросто.

Канаи сидел, откинувшись на спинку кресла и положив ноги на планшир. Выпрямившись, он наклонился вперед и заглянул ей в лицо.

— Знаете, Пия, это вовсе не обязательно. Вам вовсе не обязательно быть одной.

— У вас есть идея получше?

— Да.

Но, прежде чем он успел продолжить, с нижней палубы донесся голос Хорена, зовущего их ужинать.