Пия рано ушла спать. Канаи, бодрствовавший накануне всю ночь, решил последовать ее примеру, но, несмотря на все его усилия, заснуть не удавалось. Снаружи дул сильный ветер, и, словно в ответ на покачивания бхатботи, к нему вернулся повторяющийся детский кошмар — сон, в котором он снова и снова сдавал один и тот же экзамен. Но сегодня изменились лица экзаменаторов, которыми были не его учителя, а Кушум и Пия, Нилима и Мойна, Хорен и Нирмол. В предрассветный час Канаи резко сел на койке, в панике обливаясь потом: он не мог вспомнить, на каком языке оно приснилось, но слово парикша, «экзамен», звенело в голове, и он пытался понять, почему перевел его архаическим значением «Божий суд». В конце концов сновидения уступили место глубокому тяжелому сну, который держал его в койке, пока не рассеялся туман и не начался отлив.

Выйдя из каюты, Канаи обнаружил, что ветер стих, а поверхность реки застыла, как отполированный металлический лист. Достигнув максимальной высоты, прилив оказался в точке идеального равновесия, когда вода кажется неподвижной. С высоты палубы остров Горджонтула выглядел драгоценной инкрустацией на ободке гигантского серебряного щита. Зрелище было одновременно первозданным и задушевным, необъятным в своем масштабе и, однако, в этот момент покоя удивительно нежным.

Он услышал шаги и, обернувшись, увидел идущую к нему Пию. Она была вооружена планшетом и блокнотом, и голос ее был сама деловитость:

— Канаи, могу я попросить вас об одолжении? На это утро?

— Конечно. Скажите, что я могу для вас сде-лать?

— Мне нужно, чтобы вы меня подстраховали.

Расписание приливов создало для нее некоторые проблемы, сказала Пия. Изначально она планировала следовать за дельфинами, когда они покидают заводь по высокой воде. Но, похоже, сегодня прилив начинается рано утром и поздно вечером, а значит, животные будут перемещаться в темноте. Следить за ними и днем-то достаточно сложно, а в отсутствие освещения будет вовсе невозможно. Вместо этого она решила вести журнал маршрутов, по которым дельфины возвращаются в заводь. Она планировала поставить наблюдателей на двух подходах к заводи, одного выше по течению, а другого ниже. Сама она на «Мегха» займет пост выше по течению, поскольку там река шире и без бинокля осматривать ее сложно. Фокир в своей лодке займет другой пост. Если бы Канаи мог составить ему компанию, это было бы очень хорошо — две пары глаз компенсируют отсутствие биноклей.

— То есть вам придется провести несколько часов в лодке вместе с Фокиром, — сказала Пия. — Но это ведь не проблема, правда?

Канаи задело, что она считает, будто бы он каким-то образом соперничает с Фокиром.

— Нет, — поспешно ответил он, — вовсе нет. Буду рад возможности поболтать с ним.

— Отлично. Значит, договорились. Мы отправимся, как только вы позавтракаете. Через час я к вам постучусь.

Когда Пия пришла за ним, Канаи уже поел и был готов отправляться в путь. В ожидании дня под солнцем он переоделся в светлые штаны, белую рубашку и сандалии. Заодно решил прихватить кепку и солнечные очки. Пия одобрила его предусмотрительность.

— И вот это возьмите, — протянула она ему две бутылки воды. — Там будет очень жарко.

Они вместе вышли на корму. Фокир уже готовился отчаливать, уложив весла на планшир. Канаи перебрался в лодку, а Пия еще раз показала Фокиру, в каком именно месте им следует занять позицию. Точка находилась в паре километров ниже по течению от «Мегха», там, где Горджонтула изгибалась, выдаваясь в реку так далеко, что русло сужалось.

— Река в том месте всего в километр шириной, — сказала Пия. — Думаю, если вы встанете на якорь посередине, вдвоем сможете контролировать все подходы. — Затем она показала вверх по течению, туда, где устье реки открывалось в обширную мохону. — Я буду там. Видите, там река широкая, но здесь, на палубе, я буду повыше и в бинокль смогу охватить все пространство. Между нами будет километра четыре. Я смогу вас видеть, а вот вы меня едва ли.

Фокир оттолкнул лодку, Пия взмахнула рукой на прощанье. Сложив ладони рупором, прокричала вслед:

— Если станет слишком тяжко, Канаи, просто попросите Фокира отвезти вас обратно.

— Все будет хорошо, — откликнулся Канаи. — Обо мне не беспокойтесь.

Лодка не успела отойти далеко, как из трубы «Мегха» повалили клубы черного дыма. Катер медленно тронулся, и через минуту Фокира и Канаи уже начало болтать от поднятой им волны. Только когда судно скрылось из виду, вода успокоилась.

Теперь, когда без людей пейзаж опустел, казалось, что расстояние между Фокиром и Канаи сократилось в сто раз — хотя будь лодка длиной в два километра, они и тогда не могли бы находиться дальше друг от друга. Канаи сидел на носу, а Фокир на корме, позади навеса. Разделенные тростниковой крышей, они друг друга не видели и в первые часы почти не разговаривали. Канаи предпринял несколько попыток нарушить молчание, но получил в ответ лишь дежурное хмыканье.

К полудню, когда вода начала спадать, Фокир взволнованно вскочил на ноги и показал куда-то ниже по течению:

— Вон там!

Канаи приставил ладонь козырьком к глазам и заметил заостренный спинной плавник, торчащий над водой.

— Будет лучше видно, если встать и держаться за навес.

— Ладно. — Канаи перебрался к середине лодки и поднялся на ноги, опираясь на навес.

— Еще один. Вон там.

Следуя взглядом за пальцем Фокира, Канаи увидел еще один плавник, разрезающий поверхность реки. Следом тут же появились еще два дельфина — всех заметил Фокир.

Эта суматоха, кажется, создала брешь в барьере молчания Фокира, потому Канаи сделал еще одну попытку втянуть его в беседу.

— Скажи, Фокир, — начал он, бросив взгляд поверх навеса, — ты вообще не помнишь Саара?

Фокир коротко глянул в его сторону и отвел глаза.

— Нет, — ответил он. — Было время, когда он навещал нас, но я тогда был очень маленьким. После маминой смерти я его почти не видел. И почти не помню его.

— А мать? Ее ты помнишь?

— Как я могу ее забыть? Ее лицо повсюду.

Он сказал это так просто и буднично, что Канаи растерялся.

— Что ты имеешь в виду, Фокир? Где ты видишь ее лицо?

Фокир улыбнулся и начал указывать в разные стороны, во все концы света, на собственную голову, себе под ноги:

— Здесь, здесь, здесь, здесь. Везде.

Это было сказано просто, почти по-детски, и Канаи, наверное, понял наконец, почему Мойна так глубоко привязана к мужу, несмотря ни на что. Было в нем нечто чрезвычайно девственное, неоформленное, именно это качество так влекло к нему. Мойна жаждала его, как руки гончара жаждут сопротивления необработанной глины.

— А скажи, Фокир, тебе когда-нибудь хотелось увидеть город?

И, только задав вопрос, Канаи сообразил, что нечаянно обратился к Фокиру словом туи, как будто тот и впрямь был ребенком. Но Фокир, кажется, не заметил.

— Мне и тут хорошо, — сказал он. — Что мне делать в городе? — Он поднял весла, словно давая понять, что разговор окончен. — Пора возвращаться.

Фокир опустил весла в воду, и лодка тут же закачалась, так что Канаи поспешил ретироваться на свое место на носу. Усевшись, он обернулся и увидел, что Фокир переместился в середину лодки и сел так, чтобы видеть Канаи.

В палящую полуденную жару над рекой курилась дымка, порождая танцующие над водой миражи. Жара и дымка повергли Канаи в своего рода оцепенение, и ему привиделось, будто Фокир отправился в Сиэтл вместе с Пией. Он видел, как они вдвоем идут к самолету, она в джинсах, а он в лунги и поношенной футболке; видел, как Фокир ерзает в кресле, непохожем на все, что встречал прежде; воображал, как он глазеет по сторонам, приоткрыв от изумления рот. А потом представил его в замерзшем западном городе, бродящим по улицам в поисках работы, потерянным и неспособным спросить дорогу.

Канаи тряхнул головой, чтобы избавиться от смущающих образов.

Сейчас лодка шла гораздо ближе к Горджонтуле, чем утром. Но вода стояла так низко, что трудно определить, было это намеренным изменением курса или просто оптической иллюзией, вызванной обычным сокращением поверхности реки во время отлива. Когда они проходили мимо острова, Фокир приставил ладонь к глазам, вглядываясь в покатую песчаную отмель слева. Внезапно он весь подобрался, чуть приподнявшись на лавке. Правая рука, словно повинуясь инстинкту, ухватила край лунги и подоткнула, превращая длинную одежду в набедренную повязку. Положив руку на борт, он полуприсел, чуть качнув лодку, тело его наклонилось вперед в позе бегуна перед стартом. Он поднял руку:

— Посмотрите туда.

— В чем дело? — удивился Канаи. — Что ты видишь?

— Смотрите.

Прищурившись, Канаи посмотрел в указанную сторону. Не заметив ничего примечательного, переспросил:

— Что я должен увидеть?

— Знаки, следы — какие мы видели вчера. Целая цепочка, от деревьев к воде и обратно.

Канаи присмотрелся снова и обнаружил несколько вмятин на земле. Но в этом месте берег заполонили заросли горджон — подвида мангров, корни которых получали кислород через подобные копьям «воздуховоды», соединенные подземной корневой системой. Поверхность берега была испещрена таким множеством этих вертикально торчащих органов, что не отличить одну вмятину от другой. Углубления, которые привлекли внимание Фокира, совсем не похожи были на четкие следы, что им встретились накануне. Канаи они показались чересчур бесформенными, чтобы означать что-то особенное, они вполне могли быть и крабьими норами, и ручьями, образованными отступающей водой.

— Видите, как идут следы? — сказал Фокир. — Прямо к кромке воды. Это значит, что они появились после отлива — наверное, как раз когда мы сюда плыли. Зверь, должно быть, заметил нас и подошел рассмотреть поближе.

Сама идея, что тигр подошел к берегу, чтобы посмотреть, как они плывут через мохону, казалась настолько фантастической, что Канаи не сдержал улыбки.

— С чего бы ему захотелось посмотреть на нас? — хмыкнул он.

— Может, учуял ваш запах. Ему нравится следить за чужаками.

Что-то такое в лице Фокира убедило Канаи, что тот его разыгрывает, — возможно, неосознанно, и эта мысль его позабавила. Канаи прекрасно понимал, каким образом особенность их ситуации могла побудить Фокира преувеличивать угрозы со стороны окружающего мира. Он и сам частенько оказывался на месте Фокира, выступая для незадачливого путешественника в роли проводника в неведомый мир. Канаи помнил, как в подобных обстоятельствах тоже чувствовал искушение преувеличивать таинственность окружающего посредством уклончивых намеков. И дело вовсе не в злом умысле, это был лишь способ подчеркнуть собственную незаменимость. Каждая новая опасность была доказательством его важности, каждая новая угроза — свидетельством его ценности. Эти искушения прекрасно знакомы каждому гиду и переводчику, и не поддаться им означало сделать себя ненужным, уступить — разрушить ценность своего слова и, следовательно, своей работы.

Именно осознавая эту дилемму, Канаи понимал, что бывают моменты, когда необходимо разоблачить блеф переводчика. Потому он показал на берег и небрежно отмахнулся.

— Это просто норы, — усмехнулся он. — Я видел, как в них закапывались крабы. С чего ты взял, что это имеет отношение к большой кошке?

Фокир ослепительно улыбнулся в ответ:

— Хотите знать, откуда я знаю?

— Именно. Расскажи.

Потянувшись, Фокир взял руку Канаи и положил себе на шею. От неожиданной интимности прикосновения Канаи вздрогнул и отдернул руку, но перед тем успел ощутить мурашки гусиной кожи на влажной шее Фокира.

— Вот откуда я знаю, — вновь улыбнулся Фокир. — Страх мне подсказывает. — Чуть привстав, Фокир изучающе заглянул в глаза Канаи: — А вы? Вы чувствуете страх?

Эти слова вызвали у Канаи ответную реакцию столь же непроизвольную, как и мурашки на шее Фокира. Окружающий мир — мангровый лес, река, лодка — внезапно померк в сознании, он забыл, где находится. Как будто разум решил вернуться к функциям, для которых был подготовлен и обучен годами практики. В тот момент для него не существовало ничего, кроме языка, чистой структуры из звуков, из которых состоял вопрос Фокира. Этому вопросу Канаи уделил все внимание, на которое был способен, и почти сразу получил ответ — отрицательный. Правда состояла в том, что он не ощущал страха, поднявшего дыбом волоски на коже Фокира, и вовсе не потому, что был человеком невероятной храбрости, отнюдь. Но он также знал, что страх — вопреки расхожим утверждениям — не является инстинктом. Это нечто выученное, накопившееся в сознании в результате знания, опыта и воспитания. Нет ничего сложнее, чем разделить страх другого, и в этот момент Канаи определенно не разделял страх Фокира.

— Раз уж ты спросил, — ответил Канаи, — скажу тебе правду. Нет, я не боюсь. По крайней мере, не так, как ты.

Подобно волнам, разбегающимся от упавшего в воду камня, рябь пробуждающегося любопытства пронеслась по лицу Фокира.

— Тогда скажите, если вам не страшно, то ничто не мешает вам посмотреть поближе? Так?

Он смотрел в упор, не моргая, и Канаи не мог позволить себе отвести глаза. Фокир только что удвоил ставку, и теперь предстояло решить, отступит он или ответит на его блеф.

— Ладно, — не без колебания согласился Канаи. — Пошли.

Фокир кивнул и, орудуя одним веслом, развернул лодку. Когда нос указал на берег, он принялся грести. Канаи оглядел воду — река была гладкой, как полированный каменный пол, а линии течения, отпечатавшиеся на поверхности, казались почти неподвижными, как прожилки на мраморной плите.

— Фокир, а скажи-ка… — начал Канаи.

— Что?

— Если тебе страшно, зачем тогда ты хочешь пойти туда — на тот остров?

— Моя мать говорила, что это то место, где тебе приходится научиться не бояться. И если сумеешь, найдешь решение своих проблем.

— И поэтому ты приплываешь сюда?

— Кто знает? — Он с улыбкой пожал плечами, а потом сказал: — А могу теперь я спросить у вас кое-что, Канаи-бабу?

Фокир широко улыбался, и Канаи ожидал, что он отпустит сейчас какую-нибудь шутку.

— Спрашивай.

— Вы чистый человек, Канаи-бабу?

Канаи ошеломленно выпрямился:

— В каком смысле?

— Ну, вы понимаете, — дернул плечом Фокир, — у вас доброе сердце?

— Думаю, да. Во всяком случае, намерения у меня добрые. А в остальном, кто знает?

— А вы никогда не хотели узнать наверняка?

— Но как это можно узнать наверняка?

— Моя мать говорила, что здесь, на Горджонтуле, Бон Биби показывает все, что вы хотите узнать.

— Как это?

Фокир опять пожал плечами:

— Так она говорила.

Когда они были недалеко от острова, стая птиц взмыла в воздух над верхним ярусом крон и кружила в небе некоторое время, прежде чем опуститься. Это были попугаи, расцветки почти неотличимой от изумрудного оттенка мангровых зарослей, и в тот миг, когда они все вместе взлетели, над лесом будто поднялась зеленая грива — парик, взъерошенный порывом ветра.

Лодка набрала скорость, приближаясь к берегу, и финальным ударом весла Фокир загнал нос суденышка глубоко в ил. Подоткнув лунги, он спрыгнул за борт и побежал к берегу — рассмотреть следы.

— Я был прав, — торжествующе воскликнул Фокир, опускаясь на колени. — Следы очень свежие, оставлены не больше часа назад.

Канаи эти вмятины показались такими же бесформенными, как и прежде.

— Ничего не вижу, — признался он.

— И не сможете. — Фокир поднял голову и улыбнулся. — Вы слишком далеко. Нужно выйти из лодки. Идите сюда и посмотрите. Увидите, откуда он пришел. — И он показал вверх по склону на мангровый заслон, нависающий над ними.

— Ладно, я иду.

Канаи приготовился спрыгнуть, но Фокир остановил его:

— Нет, погодите. Сначала закатайте штаны, а потом снимите сандалии, не то потеряете их в иле. Тут лучше босиком.

Канаи сбросил сандалии и закатал до колен брюки. Затем, свесив ноги через борт, прыгнул и тут же увяз. Тело резко дернулось вперед, и он торопливо ухватился за лодку, опираясь на борт, — упасть в грязь было бы слишком унизительно. Он осторожно вытянул правую ногу из ила и поставил чуть впереди. И вот так, по-детски переступая шаг за шагом, сумел добраться до Фокира без происшествий.

— Смотрите, — показал Фокир. — Вот это когти, а это подушечки. — Он обернулся к склону: — А вон там, видите, вон там он шел, мимо тех деревьев. Может, прямо сейчас наблюдает за нами.

Насмешливая нотка в его голосе задела Канаи. Он выпрямился и резко бросил:

— Чего ты добиваешься, Фокир? Пытаешься напугать меня?

— Напугать вас? — продолжал улыбаться Фокир. — Но чего вам пугаться? Разве я не говорил, что сказала моя мать? Человеку с добрым сердцем нечего здесь бояться.

И, вернувшись к лодке, Фокир пошарил под навесом. Канаи увидел, что он достал свой даа.

Когда Фокир двинулся к нему с клинком в руке, Канаи рефлекторно отшатнулся.

— Зачем это? — спросил он, с трудом отводя глаза от блестящего лезвия.

— Не бойся, — успокоил Фокир, — Это для джунглей. Разве ты не хочешь пойти посмотреть на того, кто оставил эти следы?

Даже в этот момент растерянности Канаи сумел заметить — настолько стойкими были профессиональные привычки, — что Фокир теперь использует иную форму обращения по отношению к нему. От уважительного апни, которое звучало раньше, он перешел к тому же непринужденному «туи», с которым Канаи обращался к нему, как будто, ступив на остров, они поменялись местами.

Канаи посмотрел на непроницаемый мангровый заслон впереди и понял, что идти туда с Фокиром было бы безумием: нож может выскользнуть из рук, да все что угодно может случиться. Рисковать не стоило.

— Ну нет, — покачал головой Канаи, — я не стану больше играть с тобой в эту игру, Фокир. Я хочу, чтобы ты отвез меня обратно на бхатботи.

— Но почему? — рассмеялся Фокир. — Чего ты боишься? Разве я не сказал? Такому человеку, как ты, здесь нечего бояться.

Канаи, шагнув в ил, заорал через плечо:

— Хватит молоть чепуху. Ты, может, и ребенок, но я точно нет…

Внезапно земля словно ожила и обхватила его лодыжку. Глянув вниз, он увидел, что какой-то побег петлей обвился вокруг ноги. Теряя равновесие, Канаи попытался сделать шаг, но ноги будто двинулись в другую сторону. Прежде чем он успел среагировать, влажная грязь шлепнула ему прямо в лицо.

Сперва Канаи совсем не мог пошевельнуться — тело словно засунули в гипсовую форму. Он хотел было осмотреться, но обнаружил, что ничего не видит, грязь превратила стекла его очков в непроницаемую повязку. Он содрал очки, и они тут же пропали из виду. На плечо опустилась рука Фокира, но Канаи стряхнул ее и попытался самостоятельно встать на ноги. Однако вязкий ил всасывал в себя, и высвободиться никак не удавалось.

Он увидел, как улыбается Фокир:

— Я же предупреждал, будь осторожнее.

Кровь бросилась в голову Канаи, и изо рта полились ругательства:

— Шала, банчод, шуурер бачча[132].

Гнев хлынул с атавистической взрывной силой, поднимаясь из тех источников, само существование которых он отрицал: недоверие хозяина к прислуге, кастовая гордость, презрение горожанина к крестьянам, антагонизм города и деревни. Он думал, что очистился от этих осадков прошлого, но ярость, с которой они из него извергались, подсказывала, что они лишь спрессовались в крайне нестабильный и взрывоопасный слой.

В прошлом Канаи бывали случаи — слишком много, — когда он видел, как клиенты примерно таким же образом теряли самообладание, когда злоба выталкивала их за пределы личности, перенося в состояние, в котором они буквально были «вне себя». Это определение вполне уместно — эмоции были столь сильны, что почти выплескивались за физические границы тела. И почти всегда, независимо от непосредственной причины, мишенью их гнева был он сам — переводчик, посредник, секретарь. Он был спасательным кругом, который держал их на плаву в потоке непонимания; бессмысленность, окружавшая их, становилась, так сказать, его виной, поскольку он был единственным опознаваемым ее элементом. Канаи старался пережить эти взрывы, говоря себе, что это обычный профессиональный риск, «ничего личного», просто его работа порой делает его олицетворением непостижимости самой жизни. И тем не менее, несмотря на все свои знания подобного феномена, он бессилен был остановить поток брани, льющийся сейчас из его собственных уст. Когда Фокир протянул руку, чтобы помочь, он отшвырнул ее:

— Отвали от меня, свинячий сын, пошел вон!

— Что ж, ладно, — сказал Фокир. — Сделаю, как ты просишь.

Вскинув голову, Канаи мельком увидел глаза Фокира, и слова застыли у него на губах. В профессиональной жизни Канаи было несколько эпизодов, когда во время перевода рождалось мимолетное ощущение, будто он переносится из своего тела в другое. В каждом случае сам инструмент языка переживал преображение — из барьера, из разделяющего занавеса он превращался в прозрачную пленку, призму, которая позволяла смотреть на мир глазами другого, осознавать бытие разумом, отличным от его собственного. Эти моменты всегда настигали непредсказуемо, без предупреждения или видимой причины, и ни единая нить сходства не связывала их, за исключением того, что всякий раз он работал переводчиком. Но сейчас-то он не работал, однако именно это чувство охватило его при взгляде на Фокира. Его собственное зрение как будто преломлялось в этих непроницаемых, нечитаемых глазах, и он видел не себя, Канаи Датта, а целую толпу людей — воплощение внешнего мира, тех, кто уничтожил деревню Фокира, сжег его дом и убил его мать; он стал символом того взгляда на человека, в котором люди, подобные Фокиру, ничего не значили, чья ценность была меньше ценности животного. Видя себя такими глазами, Канаи абсолютно точно понимал, почему Фокир хотел бы его смерти, — но точно так же понимал, что ничего такого не будет. Фокир привез его сюда не потому что хотел его гибели, но потому что хотел суда над ним.

Канаи поднял руку, вытирая грязь со своих глаз, а когда вновь открыл их, Фокира в поле зрения уже не было. Что-то заставило Канаи оглянуться. Завязнув в иле, он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, что лодка отплывает. Лица Фокира он не видел, только спину — парень сидел на корме, энергично работая веслами.

— Погоди, — взмолился Канаи. — Не бросай меня здесь.

Но слишком поздно, лодка уже скрывалась за мысом.

Канаи следил, как нос лодки покачивается, взлетая над рекой, когда заметил косую рябь на воде. Он присмотрелся, и теперь стало очевидно, что под поверхностью что-то есть. Скрытое под темным илом, оно двигалось к берегу, прямо к нему.

В голове Канаи теснились видения того, как страна приливов вершит смерть. Тигр, говорят, убивает мгновенно, ударом передней лапы, ломая шейный позвонок. Ты даже не почувствуешь боли, ты умрешь от ужаса уже при звуках тигриного рыка, еще до того, как нанесен удар. В этом, несомненно, присутствует своеобразное милосердие — по крайней мере, с человеческой точки зрения. Разве не поэтому люди, жившие с тиграми в непосредственной близости, часто считали их чем-то большим, чем просто животными? Потому что тигр — это единcтвенный зверь, который прощал тебе, что ты такой неловкий в своем преобразованном мире?

Или это потому, что тиграм известен ужас смерти от лап рептилии? Крокодилы, вспомнил он, больше всего любят кромку воды, ведь в грязи крокодил может двигаться быстрее, чем человек, бегущий по траве, глина им не мешает — благодаря гладкому брюху и перепончатым лапам они могут использовать скользкий ил в своих интересах. Говорят, крокодил не лишит вас жизни, пока вы сами не утонете, он не станет убивать вас на земле, он утащит под воду, пока вы еще дышите. Никто не находил останки людей, убитых крокодилами.

Все прочие мысли улетучились из головы. Приподнявшись на корточки, Канаи начал пятиться, продвигаясь вверх, не обращая внимания на острые корешки, раздиравшие кожу. По мере того как он удалялся от места, где еще недавно была лодка, ил становился все мельче, а побеги мангров все выше и гуще. Он больше не видел ряби на воде, но это не имело значения — он хотел лишь как можно дальше убраться от реки.

Осторожно поднявшись на ноги, Канаи сделал шаг и почти тут же почувствовал мучительную боль в стопе, как если бы наступил на гвоздь или на осколок стекла. Выдергивая ногу из ила, Канаи успел заметить корешок мангрового «воздуховода», глубоко утонувший в почве, — он ткнул ногой прямиком в заостренный кончик. А потом он увидел, что споры рассеяны вокруг повсюду, как мины-ловушки, корни, соединявшие их, тянулись под поверхностью земли подобно замаскированным растяжкам.

Мангровый заслон, выглядевший с лодки таким непроницаемым и неприступным, сейчас казался убежищем, безопасной гаванью. Пробираясь через минное поле пневматофоров[133], Канаи вломился в заросли.

Змеевидные ветви мангров были податливы, они гнулись, не ломаясь, и резко выпрямлялись, как хлысты. Когда они смыкались вокруг, казалось, будто он попал в объятия сотен чешуйчатых рук. Деревья росли так густо, что Канаи видел не дальше чем на метр перед собой, река скрылась за стеной зелени, и если бы не склон, невозможно было бы понять, удаляется он от воды или наоборот. А потом вдруг заросли закончились, и Канаи вывалился на травянистую поляну, где росло несколько пальм. Он рухнул на колени. Одежда превратилась в лохмотья, тело в порезах и царапинах, мухи садились на кожу, над головой роились тучи москитов.

Канаи не мог себя заставить оглядеться. Здесь и должен бы сидеть тот зверь, если он на острове, — но какого зверя он имеет в виду? Канаи не мог вспомнить слово, даже эвфемизмы, которые использовал Фокир, разум в панике лишился языка. Звуки и знаки, которые в совокупности служили шлюзами между его разумом и чувствами, рухнули, сознание затопил поток чистых ощущений. Слова, которые он искал, эвфемизмы, которые были источником паники, заменил сам объект, вот только в отсутствие слов его нельзя было ни осознать, ни понять. Это был артефакт чистой интуиции, настолько реальный, что даже сам он не мог желать большей реальности собственного существования.

Канаи открыл глаза, и — вот оно, прямо впереди, менее чем в сотне метров. Оно сидело на задних лапах, подняв голову, и смотрело на него своими рыжеватыми мерцающими глазами. Верхняя часть шерсти сияла золотом в солнечных лучах, а живот был темным, покрытым коркой грязи. Оно было огромным, больше, чем Канаи мог вообразить, и единственными движущимися частями его тела были глаза и кончик хвоста.

Первоначальный ужас оказался таким, что Канаи не мог шевельнуть ни единой мышцей. Потом, собравшись с духом, он опустился на колени и медленно пополз обратно в гущу мангров, не отводя взгляда от животного, следя за подергивающимся кончиком хвоста. Только когда ветви сомкнулись вокруг него, Канаи поднялся на ноги. Развернувшись, он начал продираться сквозь окружавшие его заросли, не обращая внимания на шипы и занозы, впивавшиеся в тело. Вырвавшись наконец на отмель, он рухнул на колени и закрыл глаза предплечьем, готовясь к моменту удара — удара, который сломает ему шею.

— Канаи! — Крик заставил его открыть глаза, и он увидел Пию, Фокира и Хорена, бегущих к нему по берегу. И он вновь упал лицом в ил, и сознание его померкло.

Когда Канаи открыл глаза в следующий раз, он лежал на спине, в лодке, и на фоне ослепительной яркости послеполуденного солнца над ним медленно материализовалось лицо. Он не сразу сообразил, что это Пия, что она поддерживает его за плечи и старается приподнять.

— Канаи? Вы в порядке?

— Где вы были? — возопил он. — Я целую вечность торчал один на этом острове.

— Канаи, вы пробыли там всего десять минут, — сказала она. — И вы сами отослали Фокира. Он примчался за нами, и мы поспешили так быстро, как могли.

— Я видел его, Пия. Я видел тигра. — Теперь и Хорен с Фокиром нависали над ним, поэтому он добавил на бангла: — Она была там, кошка, — я ее видел.

Хорен покачал головой.

— Там ничего не было, — сказал он. — Мы смотрели, Фокир и я. Мы посмотрели и ничего не увидели. Если бы она там была, вас сейчас тут не было бы.

— Она была там, говорю вам. — Канаи трясло так, что каждое слово давалось с огромным трудом.

Пия сжала его запястье, стараясь успокоить.

— Канаи, — мягко проговорила она, — все хорошо. Вы в безопасности. Мы с вами.

Он хотел ответить, но зубы стучали, а дыхание перехватывало.

— Не стоит пока разговаривать, — сказала Пия. — У меня в аптечке есть успокоительное. Доберемся до «Мегха», и я дам вам лекарство. Сейчас вам нужно как следует отдохнуть. И скоро вам станет гораздо лучше.