После того как мы провели полчаса с дельфинами, Хорен погреб к берегу Горджонтулы. Когда мы были уже близко, Хорен с озорной улыбкой повернулся ко мне:

— Саар, приходит время ступить на берег. Скажите, Саар, вы чувствуете страх?

— Страх? — удивился я. — О чем ты, Хорен? Почему я должен бояться? Разве ты не со мной?

— Потому что именно страх защищает вас, Саар, именно он сохраняет жизнь. Без него вдвое опаснее.

— Так, получается, ты боишься, Хорен?

— Да, Саар. Посмотрите на меня. Разве вы не видите страха на моем лице?

И правда, приглядевшись внимательнее, я заметил нечто необычное в его лице — настороженность, серьезность, заостренное внимание в глазах. Напряжение было таким явным, что тотчас передавалось другим, и вскоре я готов был искренне признаться Хорену, что боюсь не меньше, чем он.

— Да. Хорен. Я чувствую.

— Хорошо, Саар. Это очень хорошо.

Когда лодка оказалась метрах в двадцати от берега, Хорен перестал грести и поднял весла. Прикрыв глаза, он принялся бормотать и жестикулировать.

— Что он делает? — спросил я Кушум.

— Вы разве не знаете, Саар? Он же ба́ул. Знает мантры, которые закрывают пасть диким кошкам. Он знает, как не дать им напасть на нас.

В иных обстоятельствах я, возможно, и посмеялся бы, но сейчас я впрямь боялся, мне вовсе не нужно было прикидываться напуганным. Пусть я прекрасно понимал, что Хорен смог бы захлопнуть пасть тигру с тем же успехом, что и вызвать бурю, но меня успокаивали его бессмысленные бормотания, отсутствие бравады. Его поведение совсем не походило на пассы волшебника, творящего заклинания, — скорее, он напоминал механика, покрепче подкручивающего гайку, чтобы ничего не отвалилось.

— Теперь слушайте меня, Саар, — сказал Хорен. — Поскольку вы раньше тут не бывали, я должен объяснить вам правило.

— Какое правило, Хорен?

— Правило, Саар, состоит в том, что когда мы сойдем на берег, вы не должны оставить там никакой частицы себя. Нельзя плевать, мочиться, нельзя присесть, чтобы справить нужду, нельзя оставить свою утреннюю еду. Если вы нарушите это правило, нам всем будет плохо.

Хотя никто даже не улыбнулся, я почувствовал себя несколько задетым.

— Брось, Хорен, — проворчал я, — я уже сделал свои дела. Если только страх мой не разрастется так, что накроет меня целиком, мне не придется ничего оставлять после себя.

— Хорошо, Саар. Я просто подумал, что надо сказать.

Затем он снова взялся за весла и, как только берег оказался совсем рядом, прыгнул через борт, чтобы подтолкнуть лодку. Фокир, к моему изумлению, почти мгновенно прыгнул следом. Хотя вода и доходила ему до шеи, мальчик торопливо подставил плечо под борт и принялся толкать. Никто больше не удивился сноровке малыша. Его мать повернулась ко мне, гордость переполняла ее:

— Видите, Саар, река у него в крови.

Я бы многое отдал, чтобы иметь возможность сказать то же самое о себе, — сказать, что и в моей крови течет река, неся в себе свое греховное бремя. Но никогда еще я не чувствовал себя настолько чужаком, как в тот момент. Я был рад хотя бы тому, что годы, проведенные в стране приливов, научили меня правильно ставить ноги в ил, потому, когда пришло время выбираться из лодки, я смог без труда поспевать за спутниками на берегу.

Мы направились к бадабону, Хорен шел первым, расчищая путь своим даа. Следом за ним Кушум, с глиняным божком на плече. Я замыкал цепочку, и ни на мгновение меня не покидала мысль, что если бы тигр бросился на меня там, в густых мангровых зарослях, я оказался бы для него лакомой и неподвижной, словно запертой в клетку, добычей.

Но никакого несчастья не случилось. Мы вышли на поляну, и Кушум устремилась к святилищу, которое представляло собой всего лишь помост с бамбуковыми стенками, крытый соломой. Здесь мы поставили изображения Бон Биби и Шаха Джонголи, а затем Кушум зажгла несколько палочек благовоний, а Фокир принес цветы и листья и положил их к ногам божеств.

До сих пор в ритуале не было ничего необычного, за исключением обстановки, в остальном он был похож на маленькие домашние пуджи, которые мать устраивала в моем детстве. Но затем Хорен начал читать мантру, и, к своему величайшему удивлению, я услышал:

Во имя Аллаха, я начинаю произносить Слово / всей вселенной он Прародитель Господь* Милостивый ко всем своим ученикам / Превыше всего сотворенного мира, нет никого превыше Него*.

Я был потрясен. Я-то думал, что еду на индуистскую пуджу. Вообразите мое изумление, когда зазвучали арабские моления! Однако ритм декламации был, несомненно, ритмом пуджи. Как часто ребенком я слышал эти бесконечные песнопения, монотонно повторявшиеся снова и снова, и в храмах, и у нас дома!

С замиранием сердца я слушал, как Хорен продолжает декламацию, язык был непрост для понимания — странная разновидность бенгальского, глубоко пронизанная арабским и персидским. Повествование, однако, было мне знакомо — это была история о том, как Дуки оставили на берегу острова, чтобы его съел тигр-демон Доккин Рай, и о его спасении Бон Биби и Шахом Джонголи.

В конце, после того как остальные произнесли свои молитвы, мы собрали вещи и вернулись к берегу. Когда мы уже сидели в лодке, направляясь к Мориджапи, я спросил:

— Хорен, где ты научился этому длинному молитвословию?

— Ну как же, Саар. — Он озадаченно уставился на меня. — Я его знаю, сколько себя помню. Я слышал, как его читал мой отец, от него и научился.

— То есть эта легенда передавалась из уст в уста и хранилась только в памяти?

— Ну почему же, нет, Саар. Есть книга, в которой все записано. У меня даже есть одна. — Он забрался в ту часть лодки, где держал свои вещи, и вытащил оттуда старую, потрепанную брошюру. — Вот, взгляните.

Открыв первую страницу, я увидел заголовок: «Чудеса Бон Биби, или Повесть о Ее славе». При попытке открыть книгу меня ждал еще один сюрприз: страницы открывались вправо, как в арабском, а не влево, как в бенгальском. Однако стихосложение было характерным для бенгальского фольклора — легенда была изложена в стихотворной форме, с рифмованными двустишиями, в которых каждая строка состоит примерно из двенадцати слогов и каждая с паузой, или цезурой, в середине.

Брошюра была написана мусульманином, чье имя звучало просто как Абдур-Рахим. По обычным литературным меркам произведение не обладало особой художественной ценностью. Хотя строки и рифмовались, довольно скверно и нескладно, они не выглядели как стихи, строки плавно перетекали одна в другую, разделяемые кое-где косыми черточками и звездочками. Иными словами, они выглядели как проза, а читались как стихи, странный гибрид, подумал я вначале, а потом меня осенило, что вовсе нет, это нечто особенное и чудесное — проза, которая поднялась по лестнице размера, дабы возвыситься над прозаичностью.

— Когда была написана эта книга? — спросил я Хорена. — Ты знаешь?

— О, она старинная. Очень, очень старинная.

Очень, очень старинная? Но двустишие на первой странице гласило: «Есть те, кто странствует с атласом в руке, / в то время как другие путешествуют по железным дорогам».

Возможно, эта легенда обрела форму в конце девятнадцатого или начале двадцатого века, когда новые волны поселенцев двинулись в страну отлива. И возможно, этим объясняетcя, каким образом она сформировалась — из элементов легенд и священных текстов, ближнего и далекого, бенгальского и арабского?

Разве могло быть иначе? Ведь я много раз видел подтверждение тому, что отмели страны отлива формируются не только реками ила, но и реками языков: бенгали, английский, арабский, хинди, араканский и бог весть какие еще? Сливаясь друг с другом, они создают мириады маленьких миров, повисающих в потоке. И тут я понял: вера страны приливов подобна одной из великих мохон, не просто месту встречи множества рек, но круговой развязке, где люди могут перемещаться в разных направлениях — из страны в страну и даже между вероисповеданиями и религиями.

Идея настолько захватила меня, что я принялся переписывать некоторые фрагменты текста брошюры в тетрадь, которую носил в джола, вот в эту самую. Шрифт был мелким, приходилось прищуриваться, чтобы разобрать его. Не подумав, я рассеянно протянул книжку Фокиру, как передал бы одному из своих учеников:

— Почитай вслух, чтобы я мог записать.

И он начал произносить слова вслух, пока я их записывал. Внезапная мысль поразила меня, и я обратился к Кушум:

— Но ты говорила, что Фокир не умеет ни читать, ни писать.

— Так и есть, Саар. Не умеет.

— Но как же?

Улыбнувшись, она погладила мальчика по голове:

— Все здесь, внутри. Я так часто повторяла ему эти слова, что они стали частью его самого.

Сейчас уже вечер, Кушум дала мне свечу, чтобы я мог продолжать писать. Хорену не терпится уйти — ему поручено доставить Фокира в безопасное место. Останемся только мы с Кушум. Нам слышно патрульные катера, окружившие остров. Хорен воспользуется темнотой, чтобы проскользнуть мимо них.

Он хочет уйти прямо сейчас. Я прошу его повременить еще пару часов. Впереди целая ночь. Кушум присоединяет свой голос к моему, выводит его за дверь:

— Давай пойдем к твоей лодке. Оставим Саара в покое.