Её охватило неприятное ощущение слежки.

Она оглянулась и на мгновение уставилась в лес.

Игнорируя ледяные иглы, щекочущие щёки, она развернулась и уже начала подниматься по ступеням, когда что-то на периферии зрения привлекло её внимание.

Свет.

Окна первого коттеджа — ближайшего к её дому — были залиты мягким, жёлтым светом. Она спустилась со ступенек и нерешительно направилась к коттеджу. Дверь была приоткрыта, но — как это возможно? По окончании летнего сезона их запирали на замки, а электричество для коттеджей было отключено несколько месяцев назад. Однако по всему было видно, что дверь не взламывали, а то, что исходило изнутри, несомненно было светом.

Он здесь, с нами, наблюдает за нами, даже когда мы не видим и не чувствуем его,  — говорил ей Джеймс. Он всюду вокруг нас, и всё же я... никогда не чувствовал такого одиночества. Почему, Кэтрин? Почему я так одинок?

Она вспомнила старую картину из книги по искусству XIV века — мрачное видение болезненно худого человека, которого великое множество отвратительных крылатых демонов тащило к разверстой пасти Ада. Имя художника ускользнуло из памяти, но то, что всегда поражало её в этом произведении, она помнила с поразительной ясностью даже спустя все эти годы — выражение лица обречённого. Вместо ужаса или скорби художник сделал смелый выбор и наделил свою заблудшую душу видом абсолютного одиночества. Среди всего этого зла и тьмы, рука об руку с целым выводком жутких и пугающих существ, мужчина был далеко не один — и всё же Кэтрин никогда в жизни не видела человека таким совершенно одиноким. По крайней мере, до того дня, когда Джеймс выразил те же чувства. Он смотрел так же, как лицо на картине, — окружённый своими демонами и при этом полностью, безнадёжно одинокий.

Но он не был один. Среди них были и другие; именно так он ей и говорил.

Она знала это теперь.

Сердце гулко билось. Кэтрин крепко сжала ружьё и взглянула на землю между собой и коттеджем. Она присела и прищурилась сквозь кружащийся снег, разглядывая быстро заметаемые следы, — и пока разум её лихорадочно искал ответы, в одном паническом движении она встала и оглянулась на дом.

Всё выглядело так же, как когда она уходила.

Кэтрин застыла на месте, грудь тяжело поднималась и опускалась, мысли неслись вскачь.

— Здравствуйте, Кэтрин.

Уже к позднему утру буря достаточно сильно обрушилась на юго-восток Массачусетса, но в соседнем Род-Айленде мелкие хлопья начались меньше часа назад. Пересекая границу штата, Карло взглянул на небо. У него ещё было время наведаться к Жозефине Ковингтон и вернуться домой до того, как всё выйдет из-под контроля. — Надеюсь, — вздохнул он.

Он взял мобильный и набрал номер Кэтрин, но передумал и сбросил прежде, чем соединение установилось. Была немалая вероятность, что она расстроится из-за того, что он действует по своей инициативе. Казалось, разумнее было подождать и посмотреть, что даст встреча со старухой.

Если удастся раздобыть какую-нибудь важную или полезную информацию — он немедленно позвонит Кэтрин.

Меньше чем через полчаса он нашёл городок Литлбрук и адрес, который дал ему Реджи как последнее известное место проживания Жозефины Ковингтон. Место было очень сельским и казалось малолюдным даже по меркам Род-Айленда — один из тех тихих городков, застывших во времени с конца пятидесятых.

Карло свернул на просёлочную дорогу, зажатую между двумя огромными, но пустыми полями, и проехал по ней несколько сотен ярдов, пока не показался силуэт дома.

Дом, в который, по всей видимости, Жозефина Ковингтон переехала вскоре после смерти мужа, оказался удивительно старым и запущенным. Явно заброшенный, он стоял как гигантский забытый памятник другой эпохе. Двухэтажное строение без затей, коробчатой формы, остро нуждалось в покраске — старые доски трескались и гнили, двор был мёртв и в основном состоял из пучков бурой травы. Стоящий в одиночестве в конце пустынной грунтовой дороги на большом участке, это место выглядело незаконченным — как будто окружение, которое должно было появиться вокруг него годы назад, так и не материализовалось, оставив после себя одинокий старый дом и одинокую старую женщину, которая его населяла.

Карло припарковался неподалёку от крыльца и сквозь лёгкий снег увидел что-то движущееся. Он прищурился, наблюдая за медленно скользящей фигурой. Когда дворники сделали ещё один взмах, он понял, что смотрит на пожилую женщину, сидящую на качелях на веранде и раскачивающуюся взад-вперёд на ветру, по-видимому совершенно не обращая внимания на снег.

— Вы издеваетесь надо мной, — пробормотал он, выбираясь из машины.

Если бы не её присутствие, он мог бы решить, что дом давно заброшен. Теперь вся сцена выглядела как кадр из какого-то сюрреалистического фильма Бергмана.

Веранда медленно раскачивалась, ржавые цепи скрипели при каждом движении. Женщина, казалось, смотрела прямо на него, но никак не показывала, что его действительно увидела. Она была поразительно стара — лицо настолько изборождено морщинами, что напоминало растрескавшуюся и расколотую глину. Белые волосы были тонкими и слишком длинными для женщины её лет и свисали по обе стороны изнурённого лица, как изношенные занавески.

В лёгком халате и тапочках ей должно было быть холодно, но вместо этого она выглядела невозможно хрупкой и ни о чём не подозревающей — скелет с пепельным цветом лица, одетый и усаженный здесь как будто помимо своей воли.

Карло медленно подошёл к женщине, не зная, какой будет её реакция. Она опустила голову, и он не был уверен, заснула ли она или просто не заметила его. Пересекая то, что осталось от палисадника, и осторожно поднимаясь по ступенькам на крыльцо, он заметил, как женщина снова медленно подняла голову.

Никогда прежде он не видел, чтобы разрушительная работа времени была столь очевидна на человеческом лице. Рот, казалось, навсегда застыл в гримасе, а глаза были покрыты густыми белыми катарактами. В костлявых, изуродованных артритом руках — деревянные чётки, золотое распятие свешивалось с последних бусин в такт нежному движению качелей.

— Миссис Ковингтон?

Женщина смотрела на него глазами, которые ничего не видели.

— Мэм, вы Жозефина Ковингтон?

Она медленно и с трудом кивнула, молочные глаза глядели сквозь него.

— Миссис Ковингтон, вы... вы меня не знаете; меня зовут Карло Дамоне. Я близкий друг Кэтрин.

Женщина не ответила.

— Жены Джеймса, Кэтрин, — сказал он с большей настойчивостью. — Я надеялся поговорить с вами о Джеймсе, мэм. О вашем сыне, мисс Ковингтон, — он пропал. Чуть больше года назад он бесследно исчез. Вы знали об этом?

Её губы беззвучно шевелились в молитве, деревянные бусины медленно скользили между скрюченными пальцами.

— Миссис Ковингтон, вы понимаете? Я проделал немалый путь, чтобы увидеться с вами. Это очень важно. Видели ли вы Джеймса? Слышали ли что-нибудь от него? Он пропал. Ваш сын, Джеймс, миссис Ковингтон, он пропал.

На этот раз слово сын , по всей видимости, что-то задело, и её голова медленно качнулась в сторону, словно она расслышала что-то издалека и силится разобрать. — Мой сын, — произнесла она слабым и хриплым голосом.

— Да, ваш сын. — Карло огляделся. Неужели эта женщина и вправду живёт здесь одна? Она выглядела едва соображающей и физически не способной о себе позаботиться. — Вы одна здесь, миссис Ковингтон? Есть ли кто-то, кто за вами присматривает? Вы не хотите зайти внутрь? На улице ужасно холодно и идёт снег, вам действительно нужно...

— Мой сын умер, — тихо произнесла она.

— Нет, мы... мы не знаем, что Джеймс умер, он пропал, он...

— Паркер, — вдруг произнесла женщина — с большей силой, чем казалось, она способна собрать.

— Простите?

— Паркер. Мой сын.

Кэтрин не упоминала, что у Джеймса был приёмный брат, хотя это вполне было возможно. — Я не понимаю, миссис Ковингтон — Паркер тоже был вашим приёмным ребёнком?

— Зачем вы спрашиваете о нём сейчас, столько времени спустя? Он был всего лишь маленьким мальчиком, мой... мой бедный, драгоценный, прекрасный мальчик. Он был моим ребёнком!

Карло мог лишь предположить, что у Жозефины и её мужа был ещё один ребёнок — сын по имени Паркер, который, по всей видимости, умер много лет назад. Возможно, именно это и объяснило их решение взять приёмного ребёнка, вроде Джеймса, — и он подозревал, что именно это в большей мере объясняло, почему они казались Кэтрин эмоционально холодными и отстранёнными. — Миссис Ковингтон, вы помните Кэтрин?

Пожилая женщина устало кивнула. — Кэтрин.

— Да. Кэтрин. Ваш сын Джеймс женился на ней, вы помните? Я друг...

— Джеймс не был нашим сыном.

— Приёмным сыном, — поправил он себя.

— Паркер был нашим сыном.

— Слышали ли вы от Джеймса? Он пропал, миссис Ковингтон, вы понимаете?

Монотонный скрип качелей на веранде был единственным ответом. В растерянности Карло кивнул, хотя был почти уверен, что женщина полностью слепа. Он медленно начал спускаться по ступенькам. Жозефина Ковингтон явно страдала, среди прочего, старческим слабоумием, а небо приобретало странный серый оттенок. Снег усиливался, а ему предстояла долгая дорога домой. — Прошу прощения, что побеспокоил вас. Вы уверены, что вам хорошо здесь одной? Я мог бы позвонить кому-нибудь или...

Обескураженный молчанием в ответ, Карло обернулся и пошёл к машине.

— Он утонул, знаете ли.

Карло остановился.

— Наш сын Паркер — он утонул. Все думали, что это несчастный случай, даже мой дурак-муж. До самой смерти он верил, что гибель Паркера была несчастным случаем. Он хотел в это верить, ему было это необходимо. Он верил, потому что Джеймс так хотел. Но мать не проведёшь. Мать кое-что знает о своих детях. Боги никогда не должны забирать ребёнка у матери, когда уж дали его ей. А если бог это делает — просто так, ради прихоти или мести, — это кое-что говорит о том, каков этот бог, не правда ли? Наш бог милосерден, но не всегда сострадателен. Впрочем, наш бог — не единственный, есть и более великий. Вот что я слышала. Не знаю, правда ли это... вы знаете, правда ли это?

Карло заставил себя оглянуться. Она смотрела в его сторону пустыми глазами.

— Надеюсь, что так, — произнесла она. — Когда это случилось снова — когда утонул тот маленький японский мальчик на их озере, — я сказала мужу: «Ты видишь, Даррен? Ты видишь?» Он всё равно не верил. Но я знаю Джеймса. Я знаю его тайны.

— Какие тайны, миссис Ковингтон? — Карло развернулся и сделал несколько шагов обратно к дому, сердце гулко забилось. — Вы можете рассказать мне эти тайны?

— Я знаю его тайны, потому что он сам рассказал мне о них.

— Пожалуйста, расскажите мне, что вам известно, мэм.

— У меня были страшные роды... я едва выжила. Он был особенным, наш Паркер, наш особенный, драгоценный мальчик. Я не могла родить ещё, но мы думали, что ему нужен старший брат, нашему маленькому Паркеру.

Значит, Джеймс появился не после Паркера. Они жили одновременно, все вместе, — семья, — пока...

— Я знаю, что он сделал, — произнесла Жозефина Ковингтон. — Я знаю, что сделал Джеймс.

— Что он сделал, миссис Ковингтон?

— Я всегда знала. Я всегда знала, что он сделал, потому что он сам мне рассказал. Иногда и Бог тоже говорит тебе о вещах — о вещах, которые мы думаем, что хотим знать. Но есть вещи, которые мы никогда не должны знать, вещи, которые нам не предназначены. Никогда. — Молочные глаза блеснули. Возможно, она видела и помнила куда больше, чем Карло поначалу предположил. — Я знаю, что такое Джеймс. Я знаю это уже какое-то время.

— Где он?

— Вода, — произнесла она, перекатывая слова во рту, словно после удара. — Вода кишит жизнью. Она... она живая, вы знали об этом? Она лечит и очищает, но также убивает. Знаете ли вы, что значительная часть человеческого тела состоит из воды?

— Да, мэм.

— Её не видно, но она там. Движется, течёт, живёт внутри нас, — и всё же мы видим только внешнее, оболочку. Это не реально — то, что мы видим, то, что он покажет вам, то, что Джеймс покажет вам там, — ничего из этого не реально. Как и само озеро: есть поверхность, и есть то, что скрыто под ней.

— Озеро прочесали, — сказал он. — Его тела там не было.

— Озеро, — снова произнесла она. — Джеймс и озеро — одно и то же.

— Он вернулся туда, так? Миссис Ковингтон, Джеймс вернулся на озеро?

— Он никогда его не покидал. И никогда не покинет. И Кэтрин тоже. — Её рот опустился в ещё более глубокую гримасу, тяжёлые морщины на лице углубились. — И вы тоже.

Сердце Кэтрин взлетело к основанию горла, когда она резко обернулась на голос. Дверь коттеджа из приоткрытой стала настежь открытой, и всё его внутреннее пространство было наполнено мягким светом от ряда небольших свечей, расставленных по комнате. Кэтрин помнила, как Джеймс время от времени заполнял свечами свой маленький кабинет в доме. Не раз она заставала его там — спящим за клавиатурой или склонившимся над дневником, в окружении медленно догорающих свечей.

С тех пор как он исчез, расплавленный воск преследовал её сны. Видения Джеймса, стоящего над ней, пока она спит, — медленно горящая свеча в его руках, горячий воск капает и обжигает её кожу, — стали постоянным кошмарным мотивом после его исчезновения.

Тебе больно, Джеймс.

Я никогда не причиню тебе боли, Кэтрин.