— Помнится, я не помню их там.

— Джеймс не особо хотел их там видеть, и сомневаюсь, что они сами хотели прийти, поэтому я не вмешивалась. Его детство было болезненной темой для него, он мог быть чувствителен в этом вопросе — и кто его осудит?

— Ты когда-нибудь встречалась с этими людьми?

— Только однажды, очень мельком — за несколько недель до свадьбы. Он редко виделся с ними и даже редко разговаривал по телефону. Они просто не были частью его жизни, когда ему исполнилось восемнадцать и он ушёл, и в итоге я поняла, что это устраивало обе стороны. Единственный раз, когда я их встретила, был единственным разом, когда я вообще говорила с ними, а это было двадцать лет назад.

— Звучит как неловкая ситуация.

— Так и было. — Кэтрин кивнула. — Они были действительно странны вместе, эта несочетаемая пожилая пара и их приёмный сын. Между ними была дистанция, некая официальность, которая немного нервировала. Очевидно было, что им не слишком комфортно друг с другом.

— Грустно, — сказал Карло. — Ну то есть — это была единственная семья у этого парня.

— Да, пока не встретил меня. — Кэтрин помолчала. — Они были из небольшого сельского городка, простые люди, которые производили впечатление по-настоящему неловких везде, кроме собственного дома, — то есть повсюду вне своего маленького городка. Его приёмный отец, Даррен, — высокий, худой как щепка, с очень заострёнными чертами. Птичье лицо, понимаешь? Если не ошибаюсь, он работал механиком. Из тех молчаливых и замкнутых людей, но почти до состояния оцепенения. Приёмная мать Жозефина была домохозяйкой, но, помнится, подрабатывала помощником учителя или что-то в этом роде — что-то связанное с детьми. Она показалась мне очень отстранённой, но в ней чувствовалась и затаённая обида. Когда я с ней познакомилась, я не могла понять, была ли она направлена на Джеймса, на меня или на мир в целом. Позже Джеймс заверил меня, что на последнее. Она просто выглядела как один из тех людей, которых жизнь и время делают горькими и злыми, понимаешь?

— Смутно с этим знаком.

— И я... теперь.

— Ты виделась с ними только тот один раз? Ты не обращалась к ним после исчезновения Джеймса?

— Нет, как я говорю, двадцать лет их не видела, и они всё это время не были частью жизни Джеймса, так что казалось маловероятным, что они что-либо знают о его исчезновении. И мне казалось ещё менее вероятным, что Джеймс мог выйти с ними на связь. Но даже если бы я хотела — я не была уверена, как их найти. Я знаю, что Даррен умер несколько лет назад — помню, как Джеймс однажды получил звонок от Жозефины, когда меня не было дома. Он был удивлён, услышав от неё, на самом деле. Он что-то говорил о том, что Жозефина собирается переехать в какой-то небольшой городок в Род-Айленде — там, по всей видимости, она выросла, — но я не знаю, в какой. Мысль о том, чтобы найти её и узнать, не слышала ли она от него или не знает ли чего ещё, у меня мелькала, но лишь вскользь — ведь, как я говорила, я считала маловероятным, что она что-то знает, и даже не была уверена, где её искать и жива ли она вообще. Она была немолодой женщиной, когда я её встретила два десятилетия назад, господи.

— Знаешь, обращалась ли полиция к ним после исчезновения?

— Насколько мне известно — нет, хотя не могу утверждать наверняка. Думаю, вряд ли.

Карло дал их мыслям немного осесть, прежде чем снова заговорил. — Я, конечно, не очень хорошо знал Джеймса, но обычно он казался действительно хорошим парнем.

— Он мог им быть.

— Но к нему было трудно приблизиться. Как ты говоришь, у него были стены.

— Более высокие, чем у большинства, ты прав. — Она глубоко и долго вздохнула. — Карло, я знала Джеймса лучше, чем кто-либо знал или когда-либо знал его, но была точка, которую я тоже никогда не могла преодолеть. Никто не мог. Это в той или иной мере справедливо для всех. Никто никогда полностью не знает другого человека. Ни один из нас никогда не бывает полностью обнажён.

— Потому что никто никогда не бывает в точности тем, кем кажется, — сказал Карло. — Все мы храним тайны.

Кэтрин повернулась к нему и медленно кивнула. — И все мы лжём.

— Даже ты?

— Даже я.

— Даже Джеймс?

— Особенно Джеймс.

Кэтрин наблюдала, как снег постепенно укрывает домики, — снежинки сияли в утреннем свете, грациозные, как падающее стекло. Это напомнило ей стихотворение Джеймса, написанное давным-давно, одно из её любимых — о том, что снег похож на замысловатые осколки стекла, обломки хрупкого хрустального шара, который неловко уронили боги и разбили на небесах, — и остатки тихо падают на Землю.

Когда-то в Джеймсе была настоящая чистота, ощущение удивления, которым наделены многие художники, но это было так давно, что она нередко с трудом вспоминала ту версию мужа. Те разбитые осколки любопытно красивого стекла, о которых он когда-то писал с невинным, детским восторгом, обратились в огненные капли дождя — смертельный недуг, от которого он не мог убежать.

Воспоминания вернули её к Карло. Он выпрямился в кресле, едва она упомянула о хранимых Джеймсом тайнах, — эта реплика пробудила в нём любопытство, которого прежде не было заметно.

— Особенно Джеймс? — переспросил он. — Почему ты так говоришь?

— Потому что мы на самом деле говорим об истинной природе людей, не так ли?

Он ответил ещё одним озадаченным взглядом, и она сказала: — И с тех пор, как он исчез, я пришла к выводу, что истинная природа Джеймса была скрыта глубже, чем у большинства. — Её глаза блуждали по квартире в поисках чего-нибудь, что могло бы привлечь и удержать внимание. Что-то пыталось отвлечь её теперь, что-то невидимое, что она не могла объяснить, но чувствовала до глубины существа.

Он здесь,  — говорил ей Джеймс снова и снова, делая бесконечные записи и пометки в своём дневнике, прижимая его к груди всякий раз, когда она подходила достаточно близко, чтобы прочитать через плечо. Даже когда я не вижу и не чувствую его — он здесь. Он здесь и... я не думаю, что он один.

Мальчик, Джеймс? Маленький мальчик? Он мёртв.

Я знаю.

— Думаю, он снова видел мальчика.

— Маленького японского мальчика?

— Да.

Карло прочистил горло. — Хорошо.

— Он никогда прямо этого не говорил, но постоянно упоминал, что видит кого-то, кто за ним наблюдает. Я решила, что это мальчик. Как будто у него были галлюцинации, психотические воспоминания — или бог знает что ещё.

Карло скрестил ноги, положил подбородок на ладонь и сказал: — Ты говорила, что Джеймс был сильно травмирован находкой мёртвого тела мальчика и что вскоре после этого у него начались эти проблемы. Ты говорила, что он был терзаем виной — что кажется странной эмоцией в данных обстоятельствах.

— Но Джеймс именно так воспринимал вещи. Он был человеком контроля, и в его голове сложилось ощущение, что он каким-то образом не сумел обеспечить безопасную среду для этого ребёнка.

— Но вы обеспечивали безопасную среду. Гибель мальчика никак не была связана с тем, что озеро или коттеджи были небезопасны или...

— Конечно нет, но так это чувствовал Джеймс. Ему казалось, что он должен был что-то сделать, чтобы предотвратить это. Таков он был.

— Но ты говоришь, что, по твоему мнению, в каком-то эмоционально, психически повреждённом тумане он начал буквально снова видеть этого ребёнка?

Кэтрин медленно кивнула.

— И мы говорим не о снах или ночных кошмарах, правда? Ты говоришь о бодрствующих, осознанных моментах, да?

— Да.

— Ладно, слушай, нет изящного способа задать этот вопрос, поэтому я просто выскажусь. Ты не думаешь, что Джеймс был причастен к смерти мальчика?

— Нет, — сказала она быстро. — В ту ночь он был со мной в постели. Я проснулась раньше Джеймса утром, когда он нашёл тело. Мы некоторое время лежали в постели — бодрствующие, но в тишине.

— Но возможно, он мог вставать раньше, а потом вернуться в постель до...

— Я не верю, что Джеймс был способен на такой уровень насилия.

— Хорошо. — Карло, казалось, немного расслабился. — Хорошо. Я так и не думал, но должен был спросить.

— Джеймс и мухи не обидит. Это был человек, который выносил жуков на улицу, а не давил их. Он был самым мягким человеком, которого я когда-либо знала.

— Да, знаю. Прости, что я вообще...

— Всё в порядке, — сказала она ровно. — Эта мысль не миновала и меня.

Всё здесь, в квартирке Карло, казалось таким постановочным — таким обдуманным, взаимозаменяемым, пустым и безжизненным. Никакой особой точки или смысла — лишь беспорядочный хаос существования, неорганизованный и почти безнадёжный, как многое в нынешней жизни, как многое, что она и все остальные научились просто игнорировать, гасить взглядом, а не смотреть в лицо. С избирательным зрением и отфильтрованным сознанием мир, казалось, задремал. Как будто она была единственной, кто ещё не спал во вселенной снов. Каким бы оригинальным и самобытным ни был Карло, он тоже, казалось, растворился в пейзаже — здесь, в своей захламлённой и совершенно безликой квартирке.

Он когда-то был мечтателем. Теперь, как и это место, он был сломлен, устал и износился.

— Сначала я думала, что виновато это чёртово озеро, — сказала она, — что оно виновато, что оно каким-то образом является враждебной силой, которую мы не могли или не хотели понять. Знаю, что это звучит нелепо, но Джеймс часами сидел и смотрел на него, особенно ближе к концу. Но потом я вспомнила, что он однажды говорил мне: людей преследует прошлое, а не места и вещи, потому что места и вещи стали слишком неинтересными, и осталось лишь то, что мы не хотим видеть, что не хотим знать о себе.

— Что, по-твоему, он имел в виду?

— В одном из его стихотворений — одном из последних, которые он написал и дал мне прочитать, — я помню строку: «Встретить собственные тёмные места — это всё, что остаётся в мире, лишившемся души» . — Кэтрин горько рассмеялась. — По-своему — как бы претенциозно это ни прозвучало — я понимаю теперь, что он делал признание.

Карло жевал большой палец — некрасивая нервная привычка, которая сохранилась у него с тех пор, как она его знала, — и подался вперёд в кресле, как будто боясь иначе упустить что-то важное. — И в чём же он признавался?

— В своей истинной природе, быть может?

— Какой же?

— Была.

— Но ты не знаешь наверняка, мёртв ли Джеймс.

— Он ушёл. Я это чувствую.

— Ты чувствуешь, что он мёртв?

Она взглянула на него, так и не встретившись взглядом. — Я сказала «ушёл», а не «мёртв».

— Значит, ты думаешь, что он жив?

— Не обязательно.

На этот раз лицо Карло его выдало, и растерянное выражение проступило прежде, чем он успел его подавить. — Ты меня потеряла, детка, я не понимаю.

Едва заметная улыбка тронула её верхнюю губу. — Знаю, что не понимаешь.

— Ладно, постараюсь поспевать, — сказал он, отвечая на её неискреннюю улыбку своей. — Продолжай.

— Ближе к концу он был в ужасе, но не от смерти. По крайней мере, не от смерти, которую знаем мы, или думаем, что знаем. Было похоже, что он знал: он уйдёт, исчезнет, — что это было решение, которое он принял. Но при этом создавалось ощущение, что он не вполне контролировал это. Что бы это ни было... или ни есть. — Кэтрин стиснула руки, чтобы унять дрожь, которую воспоминания о нём всегда вызывали. — Как будто он знал, что должен уйти, но не был вполне уверен — куда, или как именно это должно произойти. Не знаю, это... это просто теория.

— Расскажи мне об этом подробнее, — сказал Карло. — Об этой теории, я имею в виду.

— Тьма, — сказала она, отворачиваясь. — Безумие — как бы мы ни хотели это назвать, — однажды столкнувшись с ним, стало для него чем-то большим, чем просто психическое расстройство. Он начал читать всевозможные книги о природе реальности и существования. Часами изучал труды по парапсихологии, религии, психическим явлениям. Он был поглощён этим — как будто искал ответ на то, что с ним происходит, но понимал, что времени остаётся всё меньше.

Карло помолчал, потом сказал: — Ты думаешь, Джеймс нашёл в этих вещах хоть какие-нибудь из искомых ответов?

— Нет.

— Утешение, может быть?

— Нет.

— Тогда это был просто тупик?

— Жизнь сама по себе стала для Джеймса тупиком.

— Бывает с лучшими из нас.

Она пропустила его реплику мимо ушей. — Было похоже, что он загнал себя в угол, а путь, которым он туда забрался, за ним замуровали. Он был в ловушке.

Иногда мне интересно, понимает ли он, что я знаю о его присутствии,  — говорил Джеймс в последние дни существования, когда рассудок стал для него изношенным и бесполезным. — Он тихий, очень, очень тихий,  — говорил он с улыбкой на грани исступления и торжества, — но я знаю, когда он здесь. Я его чувствую.

— То, что было сломлено, повреждено в его разуме, — объяснила она, — стало для него реальным. Его работы всегда были несколько тёмными и зловещими, его стихи всегда мрачными, и в какой-то момент они начали поглощать его. Они стали его реальностью.

— Его реальностью, понимаю. — Карло изо всех сил старался выглядеть заинтересованным. — А ты?

— Что я?

— Эти вещи, поглотившие его, — становятся ли они и твоей реальностью?

Кэтрин бросила последний взгляд на квартиру Карло, на окно — и надеялась, что это последний раз, когда ей придётся сюда приходить. Хотя она горячо любила старого друга, не было смысла возвращаться в это затхлое место. Она могла видеться с ним в другом месте. — Я надеялась, что ты сможешь мне это сказать.