Она попыталась улыбнуться, но это вышло неубедительно. — Я знаю, звучит мелодраматично, но я даже изучала историю этого озера и леса. Сама не знаю, что надеялась найти — возможно, свидетельства других ужасных событий, которые происходили здесь на протяжении лет. Кто знает?

— Настоящее проклятие, значит? — Карло ухмыльнулся. — Нашла что-нибудь?

— Ты такой умник. — Она изобразила собственную усмешку. — Никаких записей о том, что на озере хоть что-нибудь когда-либо случалось, не нашлось. Оно было построено ещё в сороковые годы, и за все эти годы не было ни единого происшествия. Ни утопленника, ни смерти — что само по себе кажется почти подозрительным, но это правда. Всегда тихий и довольно прибыльный маленький курорт у озера, до обидного безо всяких событий. По крайней мере, до тех пор, пока не утонул тот мальчик.

— Ты ведь на самом деле не ожидала найти что-нибудь иное?

— Наверное, нет. — Она вздохнула. — То есть нет, конечно нет. Так или иначе, если всё пойдёт хорошо, в следующем месяце я подпишу бумаги и продам всё это. Я наконец-то впервые за многие годы начала представлять жизнь за пределами этого места. Я остаюсь в правах на жильё до конца этой зимы, но к весне должна съехать, чтобы рабочие могли начать сносить коттеджи и расчищать лес. Разумеется, при условии, что сделка состоится. Они намерены построить торговый центр у озера. Ужасно, я знаю, но мне нужно отпустить всё это, это место.

Солнце садилось, погружая квартиру Карло в темноту. Тень скользнула по комнате, точно вор. — Понятно, что тебя немного пугают их планы. Озеро долго было твоим домом.

— Но я не могу сейчас думать об этом. Я уеду и не вернусь.

Она ещё не решила, куда именно отправится, но, вопреки опасениям Карло, чувствовала, что единственная надежда на нормальную жизнь зависит от её способности начать сначала в другом месте. В конце дня — и в переносном, и в самом прямом смысле — единственное, в чём она была уверена, — это что нынешний сезон станет последним.

— Ещё одна зима, — тихо произнесла она. — Ещё одна зима на озере.

Кэтрин подошла ближе к раздвижным стёклам, отпила ещё кофе и продолжала наблюдать за снегопадом. Она вспоминала тот последний визит к Карло в его квартиру — как там всегда было тесно, точно стены только и ждут, чтобы захлопнуться на ней, как огромная мышеловка. Они обсуждали теории о безумии Джеймса, а за окном начинался дождь. Кэтрин сидела в своём обычном кресле, наблюдая за размытыми стёклами, а не за невыразительным лицом друга. Ритм дождя по крыше успокаивал её, напоминал о временах, когда она просыпалась дождливым утром рядом с Джеймсом и дождь всегда давал ей ощущение безопасности и защищённости. — Я забыла, каково это, — тихо сказала она. — Чувствовать себя в безопасности.

— То есть ты чувствуешь себя небезопасно?

— Бывают такие дни.

— Ну, мы все...

— Это по-другому.

— Почему же ты чувствуешь себя небезопасно?

— Безумие.

— Безумие вообще или безумие Джеймса?

Её глаза нашли его. — Я начинаю думать, что это одно и то же.

— В каком смысле?

— Иногда мне кажется, что безумие, которое он переживал, стало и моим тоже. — Она через силу улыбнулась и непринуждённо скрестила ноги. — Знаю, звучит нелепо, но...

— Не так уж и нелепо. — Карло помолчал немного. — На самом деле, это не так уж необычно, когда два человека с сильной связью — любовь, например, — переживают общий психоз. Существуют конкретные случаи, описанные в научной литературе, — с семейными парами, например: один из супругов начинает страдать острым психическим расстройством, и со временем, пока партнёр пытается ухаживать за заболевшим, он или она тоже начинают страдать от идентичных или любопытным образом схожих симптомов, той же болезни.

На этот раз улыбка Кэтрин не была вымученной. — Заразное безумие?

— Это интересная формулировка, — сказал Карло, — но в каком-то смысле — да. Иногда, когда любовь или эмоциональная связь между двумя людьми настолько интенсивна, их эмоции способны выйти за пределы традиционного понимания и сочувствия и проникнуть в область, где реальное и воображаемое становятся одним и тем же — или настолько похожими, что уловить различие практически невозможно. Для субъекта — разумеется.

— Значит, если два человека могут передавать безумие друг другу...

— Вот этого я не говорил. Я...

— Но если один сходит с ума, а другой любит его так глубоко, что способен буквально разделить его безумие — принять его, в каком-то смысле, — насколько дальше нужно зайти, чтобы довести эту концепцию до её логического завершения?

Карло, казалось, был совершенно заинтригован. — И каким же оно было бы?

— Разве не было бы резонно хотя бы допустить, что болезнь может быть чем-то большим, чем просто состоянием? Разве это не переопределило бы безумие — или по меньшей мере эту конкретную, особую его форму — превратив его из болезни, таящейся в глубинах измученного разума, во что-то более осязаемое? Разве это не сделало бы его — разве не могло бы сделать — реальным, буквальным, а не концептуальным?

Карло едва заметно кивнул. — Полагаю, ты имеешь в виду — для человека, который это переживает?

Она имела в виду совсем другое, но вместо того, чтобы поправить его, продолжила свою мысль. — И если бы это было так, что стало бы с ним, когда источник, проводник, через который изначально родилось безумие, перестал бы существовать? Куда ушло бы безумие? Оно затаилось бы, ожидая подходящего момента, чтобы проявить себя? Вообще бы проявилось? И если да — как и когда?

Кэтрин встала с кресла. В движении было что-то освобождающее, в пространстве — тоже. Приятно было стоять у двух высоких окон на дальней стене, смотреть на дождь сквозь состарившиеся тюлевые занавески. Карло не произнёс ни слова с тех пор, как она встала, но она чувствовала его взгляд — он наблюдал, изучал её.

— Ты не ответил, — наконец сказала она.

— О том, куда уходит безумие, когда его носитель исчез? — Он выдержал паузу. — Ну, я не психиатр, Кэтрин. Даже не психолог. Чёрт возьми, я заправляю машины.

— Как жаль, что это так, — произнесла она с грустью.

— Правда, но это честная работа, а раз мы говорим о тебе — давай держаться этой темы. Итак, как специалист по заправке автомобилей, это, конечно, лишь обывательская догадка, но вера в посылку, что...

— Ты не думаешь, что болезнь, которую переживал Джеймс, каким-то образом пытается теперь стать и моим опытом?

— Думаю, тебе стоит рассмотреть возможность того, что ты приписываешь эмоции и человеческие качества чему-то, что лишено и того и другого.

— Но это само по себе допущение, Карло.

— Но довольно безопасное, не находишь? — Его брови поднялись, как это часто бывало, когда он пытался быть ироничным. — Послушай, лучше было бы приписать эти эмоции себе — как нечто общее между тобой и Джеймсом. Вину, например. Ты говорила, что Джеймс испытывал огромное чувство вины из-за гибели мальчика.

Из окна второго этажа Кэтрин видела улицу внизу, обшарпанную открытую баскетбольную площадку к северу и вдали — шоссе. Она смотрела на огни автомобилей, размытые дождём, и думала о людях за рулём — кто они, куда едут и зачем. Столько жизней, ведущихся в случайном единстве, связанных и при этом обособленных. — Да, он испытывал сильную вину, — ответила она.

— А ты?

— Нет. — Она оглянулась на него, сидящего в своём пришедшем с барахолки кресле-реклайнере. Хотя и не лишённый привлекательности, бедный Карло казался вечно неловким — не в своей тарелке в собственной шкуре — тонко, но безошибочно. Она обожала старого друга, и давно не имела возможности погрузиться в по-настоящему искренний, умный и захватывающий разговор, но временами Карло выглядел таким одиноким и замкнутым, что она нередко чувствовала вину, говоря о своих проблемах и редко спрашивая о его. — Мальчик ушёл из коттеджа посреди ночи, мы никак не могли этому помешать. Мне было тяжело, что он погиб, но вины я не чувствовала. Душа болела за родителей. Они впервые приехали в США в отпуск и знали очень мало по-английски. До того, как всё случилось, они были очень вежливы и сдержанны, а мальчик был таким невинным и красивым — всегда улыбался. — Она повернулась обратно к окну, дождю, машинам и безликим призракам, заточённым в них. — Родители были убиты горем, но держались с такими достоинством и сдержанностью, что я была поражена. В каком-то смысле это злило меня, потому что у меня складывалось впечатление, что мужчина, в особенности, ведёт себя так, словно их ребёнок чем-то их опозорил — утонув, ради всего святого. Это была особенность культуры, полагаю, — то, что я не могла понять, но... их ребёнок был мёртв, я не имела права их судить или толковать их горе. Всё, чего они хотели, — это забрать своего мальчика и вернуться домой. И кто мог их осуждать?

— Это так чудовищно, когда умирает ребёнок; от одной только мысли об этом разум отказывает.

Голос Карло снова отвлёк её от дождя. — Джеймс никогда не был прежним после гибели того мальчика. — Она потянулась, коснулась прохладного стекла и смотрела, как дождь скользит по другую сторону между её пальцами. — Он стал ещё больше замыкаться в себе, как будто намеренно отгораживался от мира. Он постоянно писал в своём дневнике, но перестал читать мне свои работы, свои стихи. Он стал ревниво оберегать дневник и параноидально боялся, что я его читаю. Мне снова и снова приходилось говорить ему, что меня не интересует его читать — разве что он сам того захочет.

— Джеймс верил тебе?

— Не знаю. Думаю, нет.

— Ты когда-нибудь читала дневник?

— Нет, он исчез вместе с ним.

— Ты говорила, что Джеймс никогда не был прежним после гибели мальчика.

— Он стал отстранённым, холодным — ещё больше, чем раньше.

Карло тихо вздохнул. — Не думаю, что будет большой натяжкой сказать, что в Джеймсе всегда была некоторая холодность.

— Не столько холодность, сколько... своего рода стена, пожалуй. Ты же знал его, Карло...

— Не думаю, что знал — особо.

— Мы все дружили, я просто хочу сказать...

— Мы с тобой друзья, Кэтрин. Джеймс и я были, в лучшем случае, шапочными знакомыми.

— Но ты знал его — вот о чём я. Как бы тёплым и замечательным Джеймс иногда ни бывал, в другое время он бывал замкнутым и несколько холодным.

— Это в той или иной мере справедливо для всех, но в случае Джеймса, пожалуй, чуть больше, чем обычно.

Кэтрин кивнула.

— А ты? Ты считаешь, что хорошо знала Джеймса?

Вопрос должен был её обидеть, но не обидел. — Мы прожили в браке много лет, поэтому, конечно, хотелось бы так думать. Но с самого начала мы были несколько странной парой. Хотя, с другой стороны, это было сразу после колледжа — неловкий переходный период для почти всех. Мы просто совпали. Возможно, потому что оба специализировались на английском.

— Я специализировался не на английском, а мы с тобой прекрасно ладили.

— С тобой все прекрасно ладили, — сказала она с улыбкой, вспоминая студенческую версию Карло — слегка более стройную, с куда большей шевелюрой, длинной и буйной, как у рок-звезды, серьгой в ухе и тогда яркой улыбкой, плутовской улыбкой, от которой казалось, что он балансирует на краю, но всё будет хорошо, пока ты с ним. — Ты всегда был душой компании.

— Но мы с тобой были близки — вот что я имел в виду. И по-прежнему, несмотря на все наши различия.

— Это всё же не одно и то же.

— Да, я... ты права. — Карло неловко кивнул и отвёл взгляд.

— И к тому же, — сказала она, — ты познакомился с ним примерно в то же время и, по-моему, счёл его странным выбором. Я чувствовала.

— Ну, я никогда не...

— Всё в порядке. Как и ты, в те дни я ещё думала о преподавании, а Джеймс был сосредоточен на том, чтобы стать поэтом и писателем, так что у нас были разные планы, но он всегда был чудаком.

— Все художники такие. Чёрт, ничего плохого в этом нет, я сам — законченный чудак.

— Значит, дело было не в его чудаковатости?

Карло покачал головой — нет.

— Тогда в чём же?

Он помедлил мгновение, обдумывая ответ. — На мой взгляд, полагаю, никто никогда не был достаточно хорош для тебя.

Она улыбнулась, хотя стояла к нему спиной. — Ты самый добрый человек, которого я знаю.

— Вот это-то и удручает.

Кэтрин убрала руку с окна и изучала линии, пересекающие её ладонь. Они напомнили ей колючую проволоку.

Держись подальше от окон,  — говорил ей Джеймс за несколько дней до исчезновения. Они могут тебя видеть.

Кто, Джеймс? Там никого нет, дорогой, никто не наблюдает.

Он там ползает. Вот что они делают, но всё равно видят нас оттуда.

О чём ты? Откуда?

Его губы задрожали и скривились в гримасу, пока он указывал через окно на озеро.

Оттуда.

Она отогнала воспоминания о нём, смела их во тьму. — Я знала Джеймса с очень конкретной и личной точки зрения, — сказала она Карло. — Но порой казалось, что его жизнь началась, когда он встретил меня, — как будто его прошлое, его жизнь до меня, до нас, было чем-то совершенно иным, совершенно другой жизнью.

— Может быть, так и было, — сказал Карло. — Что ты вообще знаешь о его прошлом?

— Джеймс редко говорил о своей жизни до нас. Я знаю основное. Он был родом из западной части штата. Его отдали на усыновление мать, которую он никогда не знал, и он рос в ряду приёмных семей. Одна пара в особенности, Ковингтоны, воспитывала его с девяти лет до совершеннолетия. Он называл их «родителями», но они не были близки совсем. Они даже не пришли на нашу свадьбу.