Я буду так тих и спокоен

  Не в страхе, но в радости

  Пока последние вздохи этого мира

  Не разлетятся, как чайки, парящие

  С грацией и хищной целеустремлённостью

  Над баками, полными дымящихся остатков

  Того, что некогда было живым.

Бриз пронёсся сквозь деревья, и буклет рассыпался на части — истлел в пепел, унесённый ветром.

Кэтрин последовала за ним — по тропе через лес, — пока не вышла на небольшую поляну. По ту сторону, укрытый в лесу, как оазис, находился небольшой пруд. На дальнем берегу со стара верёвка свисала с одного из более крупных ближних деревьев, вызывая видения мальчиков и девочек, раскачивающихся над прудом, а потом прыгающих в него, — смеющихся и наслаждающихся тёплым летним днём, таким, как тот, в котором теперь оказалась Кэтрин.

Но в этот день пруд был безлюден.

На левом берегу у самого края лежал большой валун. Джеймс сидел на нём, ноги подтянуты к груди, руки обнимают колени, подбородок опёрт на них. Он, казалось, не заметил её, но Кэтрин чувствовала: он знает о её присутствии. Обнажённый, как и она, он выглядел холодным несмотря на тепло солнца, лившегося на них, и всё ещё был влажным после недавнего заплыва. — Я никогда не рассказывал тебе о Паркере.

Кэтрин подошла ближе. — Нет.

— Он был просто мальчиком, — произнёс он тихо. — Но и я тоже.

Она заметила солнце сквозь деревья — как оно проникало сквозь листву и украшало участок леса прямо за Джеймсом в замысловатом узоре теней и света. Здесь ощущался такой покой — так безопасно и безмятежно, это было убежище для грёз и фантазий детства, место невинности и радости. И всё же под этой мирной оболочкой было что-то ещё — ужасное и смертоносное, — скользящее как раз под поверхностью спокойствия. Чужеродное, разрушительное среди красоты, оно было в ней завёрнуто и спрятано, терпеливо поджидая.

— У большинства людей нет понятия, каково быть одному, — произнёс Джеймс, — по-настоящему, истинно, совершенно одному. Им кажется, что есть, но нет.

— Джеймс, где мы?

— Не так плохо, если можно выбирать обстоятельства — когда сам себя изолируешь, если хочешь или необходимо, когда можешь это контролировать. Не так плохо, если знаешь, что у тебя есть любовь, что тебя любят и что это есть твоё убежище в самые тяжёлые времена. Но когда это решают за тебя, когда это те карты, что тебе выпали, так сказать, и нет настоящей любви, чтобы спасти тебя, когда ты — всего лишь ребёнок... — Впервые Джеймс поднял подбородок с колен и взглянул на Кэтрин. — Быть одному и нелюбимым — это то, что никогда не должен чувствовать ребёнок.

— Это то, что никто никогда не должен чувствовать. — Кэтрин встретила его взгляд.

— Да, но в особенности ребёнок, — произнёс он.

— Я знаю, что твоё детство было трудным, Джеймс.

— Правда? — Он снова отвернулся к пруду перед ними.

— Да, и мне жаль. Жаль, что тебе пришлось через это...

— Когда я переехал к Ковингтонам, я думал, что нашёл то, чего у меня никогда не было, — быстро произнёс Джеймс, голос звучал громче. — Настоящую семью, где люди заботятся друг о друге, где мне больше не нужно так одиноко... семью, настоящую, любящую, как у всех. Я на самом деле верил в это некоторое время — так, как иногда дети верят в вещи, в которые не следует верить, в вещи, которые, как они знают, неправда, но выбирают верить всё равно. Потому что когда ты ребёнок, ты думаешь: а вдруг — просто вдруг — если ты веришь достаточно долго и достаточно сильно, желание исполнится. Но это просто ещё одна ложь — как сама жизнь, — и когда мы становимся старше, понимаем: все маленькие сказки, что мы рассказываем себе с тех пор, как стали достаточно взрослыми, чтобы их понимать и воображать, существуют лишь для того, чтобы мы продержались.

— Где мы, Джеймс?

— Когда я впервые переехал к Ковингтонам, у меня был приёмный брат — маленький брат по имени Паркер. Он был прекрасным мальчиком с самыми яркими глазами, которые я когда-либо видел прежде или с тех пор. Эти глаза я вижу каждый раз, когда закрываю свои. Я пытался забыть их со временем, и иногда мне это удавалось. Но они всегда возвращаются. Всегда, Кэтрин. Всегда.

— Что здесь произошло? — спросила она. — Что-то произошло здесь, когда ты был ребёнком?

— Они рассказывают вам столько лжи. — Боль исказила его лицо. — Говорят, что любят тебя так же, как собственного ребёнка, — и ты им веришь, потому что отчаянно в этом нуждаешься. Но это неправда. Это неправда, потому что их собственный ребёнок не может сделать ничего дурного, а ты — ничего правильного. Ты всегда второй сорт, всегда немного не дотягиваешь. Больно, но принимаешь это, потому что больше ничего нет. Стараешься изо всех сил их порадовать, сделать всё возможное, но всегда чуть-чуть не хватает. И потом что-то происходит... что-то плохое... и всё уже никогда не бывает прежним.

Кэтрин медленно закрыла расстояние между ними, пока не смогла дотронуться до его ноги. Кожа была тёплой, живой. — Что здесь произошло? — снова спросила она. — Что было плохим?

— Эта стерва Жозефина, — произнёс он, поворачивая голову так, чтобы прижать щёку к верхней части колен. — Она всегда обвиняла меня, всегда делала так, что я не мог заставить её поверить мне. Я не причинил вреда Паркеру. Я бы никогда не причинил ему вреда — он был моим братом.

— Расскажи мне, что случилось, Джеймс.

— Дьявол проснулся, пока Бог спал. Во мне — он проснулся во мне.

Кэтрин потянулась к нему, желая его обнять и утешить, но он сидел слишком высоко на валуне. Одна рука по-прежнему лежала на его бедре, другой она начала карабкаться сбоку на камень, чтобы сесть рядом с ним.

Пока не увидела то, что плавало в пруду чуть дальше берега.

Молодой мальчик плавал лицом вверх чуть ниже поверхности прозрачной воды — глаза открыты, но ничего не видящие.

Давно мёртвые глаза.

Кэтрин пошатнулась и едва не упала. — Я знаю его, — выдохнула она. — Я видела его раньше — он был на озере с тобой, когда ты переходил лёд с теми детьми. Это маленький мальчик в сером костюме.

Джеймс кивнул, не поднимая головы. — Я не убивал его, Кэтрин, — я никогда его не касался. Я любил его. Жозефина всегда верила, что я его утопил, обвиняла меня, но я... я ничего не сделал. Я вообще ничего не сделал.

— Как он утонул, Джеймс? Расскажи мне, как он утонул.

— Посреди пруда раньше был небольшой деревянный плот, — произнёс он. — Детям не разрешалось плавать здесь без надзора, но так делали все в городе. Сюда приходили только дети. Я часто приводил Паркера, и ничего никогда не случалось... пока однажды не случилось поздним послеполудним. Паркер настаивал на том, чтобы доплыть до плота и обратно. Я не позволил — знал, что ему не хватит сил. Он только-только начал нормально плавать годом раньше. Но я хвастался — плыл туда и обратно, — а он тоже хотел. Я не понимал, как сильно он на меня смотрел, как сильно любил меня тоже.

Кэтрин почувствовала, что ноги дрожат, и медленно опустилась на землю. Голова вдруг закружилась.

— Паркер ослушался меня и поплыл к плоту. Я знал, что до плота он доплывёт, поэтому остался на этом камне и смотрел. Я злился на него за то, что он поплыл туда, хотел домой, было уже поздно, и все ушли. Я злился, поэтому оставался здесь и смотрел на него. Он добрался до плота, залез, и помахал рукой. Он смеялся. — Лицо его дёрнулось в улыбке, но тёмные воспоминания не давали ей удержаться. — Я крикнул ему подождать несколько минут, прежде чем плыть обратно, чтобы отдышаться, но он настаивал, что сможет, и хотел это доказать. Был так уверен, что справится, как большой, как... как я. Он ошибся.

Кэтрин почувствовала, как глаза наполняются слезами. Как муж мог носить это в себе всю жизнь и не рассказать ей? Теперь столь многое из его внутренней муки и боли обретало смысл. — Ты не успел добраться до него вовремя? — спросила она.

— Он не успел даже проплыть половину пути обратно, как начал тонуть. Я видел, что он тонет. Он начал яростно молотить руками над головой и несколько раз кричал, пытался меня позвать, но вода его душила, и он не мог держаться на поверхности.

— Джеймс, ты пытался...

— Я тоже был просто маленьким мальчиком! — воскликнул он, злость поднялась в его голосе, и он отвернул лицо. — Я застыл, я... просто сидел здесь, пока он боролся за жизнь. И, боже мой, как тот мальчик боролся. Я знал, что должен идти в воду за ним, но не мог двинуться. Каждое волокно в моём существе кричало мне, требовало идти к тому мальчику, но я не мог пошевелиться. Не мог пошевелиться. Я просто сидел здесь, тихо и спокойно, и смотрел, как он тонет.

— Боже мой, — прошептала она, слова вырвались раньше, чем она успела их удержать.

— О богах ты ничего не знаешь, — пробормотал он. — Ничего... и всё.

— Я не понимаю.

Когда Джеймс снова повернулся к ней, лицо его было в слезах. — Я побежал домой и рассказал Жозефине и Даррену, что случилось. Когда мы вернулись, он уже плавал мёртвый в пруду. Я знал, что он уже будет мёртв. Ты знаешь, как я это знал, Кэтрин? Потому что он был мёртв, прежде чем я ушёл.

— Ты был просто ребёнком, — сказала она. — Ты растерялся, испугался и растерялся. Так бывает с людьми постоянно. Это не твоя вина. Слышишь? Это не твоя вина, что Паркер утонул.

— Я мог спасти его. Я мог это сделать.

— Нет, ты был в шоке и...

— Я мог спасти его, Кэтрин, — произнёс он, на этот раз твёрдо. — Но я не спас. Я сидел и смотрел, как он умирает.

— Джеймс, послушай меня. Ты был в шоке, ты...

— Я не убивал Паркера, — сказал он, в его тон вернулось жуткое спокойствие. — Я вообще ничего не сделал. Я даже не попытался. И каким-то образом это хуже. Это ещё более зловещее, чем если бы я утопил его сам. С этим нужно было разобраться, как бы больно это ни было и как бы я ни пытался от этого скрыться. Я художник — это то, кем я являюсь, Кэтрин. Это то, кто я есть.

— Ты был просто напуганным маленьким мальчиком.

— Ковингтоны никогда меня не простили, — произнёс он, как будто не услышал. — Особенно Жозефина — она всегда обвиняла меня в том, что обидел её дорогого Паркера, но ни разу не подумала обо мне и о том, что я чувствовал, через что прошёл. Она обращалась со мной ужасно после этого — а Даррен, бесхребетный подлец, шёл у неё на поводу. Они оба ненавидели меня. Они, кажется, никогда не понимали — или, может, понимали, — что мы так или иначе определяемся теми, кого любим, и теми, кто любит нас. Они...

Кэтрин вытерла слёзы и из последних сил пыталась держаться. — Что они сделали, Джеймс? Что они с тобой сделали?

Он медленно соскользнул с валуна на землю и встал на колени у берега пруда, где по-прежнему безвольно плавало маленькое тело Паркера. — Они перестали лгать.

Силы удерживать эмоции у Кэтрин иссякли: образы того хрупкого ребёнка, которым когда-то был Джеймс, — израненного и перепуганного маленького мальчика, поглощённого чувством вины и глубоко травмированного тем, что произошло, — не желали отступать. Её сердце разорвалось надвое за того мальчика — грустного, напуганного, сломленного маленького мальчика.

— Они перестали лгать мне, потому что им было уже всё равно — теперь, когда их настоящий ребёнок умер, — произнёс он. — Но они не понимали, как сильно мне были нужны эти ложь. Они были всем, что у меня было. Без них мне пришлось смотреть правде в глаза. Я снова был одиноким, снова нелюбимым.

— Пока не встретил меня, — произнесла она.

— Да, — зарыдал он, — пока не встретил тебя.

— А японский мальчик? — спросила она мгновение спустя. — Это был ещё один маленький мальчик, которого ты не смог спасти, и это всё вернуло, не так ли?

— Тогда я впервые понял, что на самом деле происходит, — произнёс он, продолжая плакать. — Я понял тогда, что дело было не в Паркере или том маленьком японском мальчике. Дело было во мне.

— Из-за этого ты чувствовал, что не сумел — что, не спасши его, снова не спас Паркера, не так ли? — продолжала Кэтрин.

— Неужели ты до сих пор не понимаешь? — спросил он, стирая слёзы с глаз и лица. — Я мог спасти Паркера. Я могу делать что угодно, что мне захочется — разве ты не видишь? Я выбрал не делать этого.

— Это не было выбором, — сказала она.

— Да, моя любовь, — произнёс Джеймс, медленно поднимаясь, — был.

— Это не реальность, — произнесла она беспомощно.

— Реальность — это восприятие... и перспектива.

Что-то пошевелилось за ним... медленно, украдкой.

Огромная серая змея с чёрными отметинами скользила через верхушку валуна, стекала по его боку на землю, где медленно свилась рядом с ним и затихла. Джеймс присел и провёл рукой по голове существа. Оно, казалось, не возражало.

Кэтрин почувствовала, как по ней пробегает дрожь. Она поджала ноги ближе к телу в попытке ещё больше отдалиться от животного. Со временем Джеймс узнал и понял её боязнь змей — и всегда старался держать территорию у озера по возможности от них свободной. Когда одна спускалась из леса, он возвращал её с обычной нежной заботой.

— Клише, знаю — прости. Но змеи такие чудесно эффективные метафоры зла, не правда ли? Разве что ты сама змея — ведь с их точки зрения это, пожалуй, несправедливая демонизация в большинстве случаев, они просто животные, как и прочие. Видишь? Восприятие, моя любовь, это всё — восприятие и перспектива.