Карло заставил глаза открыться. Свет снова прорвался во тьму — крошечными точками, постепенно расширявшимися, впуская всё больше света во тьму.

Цвета и очертания тоже пришли, но, как прежде, всё было расплывчатым. Он последовал за звуком гудка и в конце концов обнаружил мобильный в нескольких футах от себя — раскрытый, лежащий там.

Хотя зрение улучшилось, что-то другое было не так. Не мог точно понять что, но что-то явно было не в порядке. Он устремил взгляд вперёд и с кружащейся головой осознал, что смотрит сквозь какую-то большую раму с гладкой поверхностью и странной конфигурацией чуть дальше за ней.

Всё поле зрения занимала рябь — как снег на экране телевизора.

Ощущение боли внезапно присоединилось к ощущению вкуса: стреляющий спазм прокатился через голову, перерезал висок и ушёл в челюсть. Инстинктивно он попытался поднести руку к голове — и сумел это сделать, но угол был совершенно неверным.

Рука пришла сверху, а не снизу.

Как такое может быть...

Я вишу.

Он вытер глаза той же рукой, почувствовал, как между пальцами скапливается липкая влага.

Зрение прояснилось немного больше. Багровое пятно на руке — и вкус крови стал отчётливее. Карло мигал и щурился, пока размытость не заострилась значительно.

Я... вверх ногами.

Карло понял, что смотрит сквозь выбитое лобовое стекло внедорожника на покрытый снегом асфальт. Конфигурация за ним — ряд деревьев, начинавших лес по ту сторону дороги.

Это была не рябь, которую он видел, — буквальный снег, хлопья, кружившиеся вокруг. Теперь он их чувствовал — вместе с кровью, мокрой на лице.

Разум постепенно приходил в себя. Мысли формировались, а граница между здесь и сейчас и воспоминаниями становилась всё более отчётливой. Голова прояснялась, воспоминания возвращались, водворяя его туда, где он был и как там оказался.

Карло попытался снова пошевелиться, но на этот раз тело отказалось подчиняться. Тьма вернулась, поглощая и затягивая его. Он не боролся с тьмой. Вместо этого выбрал нырнуть в неё, обнимая, чтобы выйти с другой стороны, где свет и ясная мысль освободят его из этой чёрной дыры.

Ему было холодно — так холодно. И вокруг была тишина.

Заключённый в густых чёрных стенах, Карло принял временное убежище, пока перед ним, как лентами, разворачивались воспоминания.

Джеймс. В конечном счёте этот человек, с которым его лучший друг провёл годы, с которым спала и которого держала в объятиях, — был кем-то, кого она почти не знала. Как предполагала ему Кэтрин во время своего последнего визита, насколько хорошо вообще кто-либо знает кого-либо ещё?

Насколько хорошо любой из нас знает даже самого себя?

Тьма казалась теперь текучей — двигалась плавно, медленно. Хотя Карло не видел ничего, кроме бесконечных тёмных волн, он знал: за ними кто-то наблюдает совсем рядом.

Он это чувствовал.

Ещё воспоминания разворачивались перед ним — старые одеяла, вытряхнутые, пыль и мусор, заключённый в них, обнажились.

На дороге был ребёнок.

Он вспомнил, как вывернул руль, чтобы не сбить ребёнка, — вспомнил, как висел вверх ногами и был заперт в внедорожнике, в машине Марси, — кровь стекала по горлу и лицу. И впервые с момента аварии Карло вспомнил страх.

Всплывая из тьмы, он пробился сквозь чёрные пелены и обратно к свету.

Белый. Так много белого.

Из одной крайности в другую,  — подумал он.

Внедорожник врезался в дерево, по всей видимости перевернулся и выехал обратно на дорогу, где остановился в глубоком снегу. И теперь Карло висел внутри, голова упёрта в крышу.

Двигайся,  — сказал он себе. Двигайся.

Он начал с чего-то простого: пошевелил пальцами. Велел им двигаться, и они послушались. Карло сжал руки в кулаки, потом разжал — повторяя это снова и снова, пока онемение не обратилось в покалывание. В конце концов кровь вернулась в руки.

Убедившись, что в достаточной мере восстановил силы для эффективных манипуляций с телом, он потянулся к раме, некогда державшей лобовое стекло, и осторожно тянул, пока тело не начало скользить вперёд к проёму. Ощущение возвращалось и в нижнюю часть тела — распространялось по ногам и в ступни. Но вместе с ощущением приходила и дальнейшая боль — тупая, пульсирующая по всему телу от головы до ног.

Он сполз и немного упал — тело теперь скрученное и согнутое почти пополам, — но продвинулся достаточно, чтобы голова высовывалась из оконного проёма. Поток снежного воздуха хлестнул по лицу. Карло принял его, позволяя холоду создать большую дистанцию между сознанием и тьмой, поглотившей его ранее. Он жадно глотал свежий воздух, наполняя им лёгкие, потом выкашливал. Грудь жгло, и в рёбрах было странное ощущение жжения; он снова ухватился за раму и полностью вытянул себя наружу.

Он проскользнул наружу и плашмя повалился в снег лицом вниз, но довольно быстро сумел подняться на руки и колени. Шея болела, а голова казалась тяжёлой, как блок бетона, — он позволил ей повиснуть, подбородок почти касался груди, пока он тяжело дышал.

Кровь падала жирными каплями в снег, пятная его, и ужасный звук удара — тот страшно окончательный звук столкновения — стоял в ушах.

Не поднимая головы, он обвёл взглядом место и нашёл лобовое стекло в нескольких футах от перевернувшегося внедорожника — паутинистое, но целое. Оставалось только надеяться, что голова не нанесла всех этих повреждений стеклу, но ощущения говорили именно об этом. Боль пульсировала по черепу, растекаясь вдоль шеи и лопаток, к уже имеющимся ощущениям в остальном теле.

Карло вытер ещё кровь с глаз и поднял голову, попытавшись осмотреться.

Хоть и стоя на руках и коленях, он мог разглядеть большую часть дороги впереди.

Он вглядывался сквозь сильный снег, пока не обрёл фокус, — и увидел коттеджи — просто заметённые снегом глыбы теперь — вдали. Так близко, так близко к Кэтрин.

Но тут движение краем глаза привлекло его внимание — едва заметное движение выше и чуть правее.

Карло заставил себя подняться на колени и нехотя поднял взгляд к засыпанным снегом деревьям. Зрение было по-прежнему далеко от идеального, а густой снегопад делал видимость ещё хуже, но он знал, что видит. Он часто моргал, боролся с тем, что разум говорил ему: этого не может быть — и всё же вот оно.

Ряд маленьких тел в зимних пальто с надвинутыми на голову капюшонами, скрывавшими лица, сидели на ветвях деревьев. Двадцать или больше были рассредоточены по деревьям между его позицией и озером, и хотя глаз их он видеть не мог, понимал по углу наклона их голов: они наблюдают за ним сквозь снегопад.

Он с трудом встал на ноги — колени слабые и дрожащие, глаза широко раскрыты, рот открыт.

Один за другим стражи начали медленно спрыгивать с деревьев.

Карло попытался что-то сказать, но слова застряли в горле — любой звук заглушил ветер.

Как только все маленькие существа достигли земли, они двинулись на него сквозь бурю в молчаливом, методичном и жутко единообразном шаркающем шествии — руки безвольно свисают по бокам, тела совершенно неподвижны.

Вдали что-то тёмное прорвалось сквозь белый пейзаж. На дороге, ожидая и наблюдая, стоял человек в вязаной шапке и длинном тёмном пальто. Хотя различить черты лица на таком расстоянии было невозможно, Карло видел: это мужчина.

Как само озеро: есть поверхность, и есть то, что скрыто под ней.

Мужчина двинулся к нему с той же потусторонней поступью, которой обладали дети, — пробиваясь сквозь глубокий снег с видимым усилием, но тем не менее продвигаясь. Со временем, в отличие от детей, Карло смог разглядеть лицо мужчины. У него были самые чёрные глаза, которые он когда-либо видел, — и когда он заглянул в них, пусть и с расстояния, его встретило чувство пустоты и скорби, большее, чем любое, которое он когда-либо прежде испытывал. Каждый миг печали, неопределённости, сожаления, вины, стыда и страха, пережитых за жизнь, промаршировал сквозь него, создавая сокрушительное ощущение полной безнадёжности и отчаяния. И всё же, даже с рушившимся рассудком, Карло обнаружил, что не способен отвести взгляд.

Дети продолжали шаркать вперёд, а мужчина, по-прежнему чуть позади них, распростёр руки, как огромная летучая мышь — тёмное пальто и чёрные глаза, маяки в белой мгле.

К тому моменту, когда Карло смог обработать увиденное, он понял: то, что разворачивалось перед ним, не было ни фокусами бури, ни галлюцинациями от полученных травм. Как бы он ни знал, что это невозможно, мужчина стоял там — жертва распятия, пригвождённая к невидимому кресту, руки в стороны и голова опущена.

Когда дети продолжили двигаться, подходя всё ближе, голова мужчины резко откинулась, снова явив его лицо.

Оно изменилось.

Крик проложил себе путь — сквозь вой ветра и бесконечную массу снежинок, крик поразительно чистый в своей первобытной тональности. Крик абсолютного ужаса — глубины и масштаба, которые человеческие существа редко способны произвести.

Но лишь когда выводок детей окружил Карло, рыча, как стая диких псов, крошечные руки тянули его и тащили обратно в снег, — лишь тогда он понял, что крик был его собственным.

Кэтрин не помнила, как погружалась в воду — как уходила под поверхность и спирально опускалась в мутные глубины озера. Она помнила лишь парение — руки слегка выше головы, ноги безвольно свешиваются внизу, волосы витают и скользят, как тёмная аура. Вода была прохладной и отрезвляющей — но не ледяной. Она жгла глаза, однако она держала их открытыми и устремлёнными на тусклый свет вдали над головой, боясь потерять его из виду: тогда она никогда не найдёт дорогу к поверхности. Пальцы ног слегка касались дна, пока далёкий солнечный свет, отфильтрованный водой и водными растениями вокруг, окрашивал озеро в странный изумрудный тон.

Теперь можно спать.

Голос её мужа был таким же чётким, как если бы он парил прямо рядом.

Мы все спим, Кэтрин.

Потребность дышать мучила её, и хотя природный импульс к панике присутствовал, она каким-то образом сохраняла спокойствие.

Даже ангелы на небесах и демоны в аду спят.

Его голос уже звучал эхом — менее естественно, но он по-прежнему нигде не был виден. Вместо того чтобы искать его, Кэтрин продолжала смотреть на свет, пробивавший поверхность над ней.

Иногда даже сам Дьявол спит.

До неё дошло стеснение в груди...

Тогда нам нужно бояться, моя любовь, когда Бог спит.

...давящее, расходившееся по груди и плечам...

Потому что тогда Дьявол открывает глаза и просыпается.

...удерживавшее её на весу и не дававшее всплыть к донышку озера.

И тогда он заставляет нас помнить, Кэтрин.

Она задумалась, как это ей всё ещё удаётся задерживать дыхание.

Тогда он заставляет нас видеть всё, что мы так отчаянно хотим и должны забыть.

Годы курения сделали это практически невозможным дольше чем на несколько секунд, и всё же...

Вещи, которые мы хотели бы себе простить... но никогда не прощаем.

Лёгкие начали гореть и ныть, спазм прокатился по животу.

Потому что Дьявол не занимается прощением, Кэтрин.

— Джеймс! — закричала она, голос заглушила вода. Из рта и ноздрей вырвался взрыв пузырей и воздуха. Она наблюдала, как они стремительно несутся к поверхности в странно красивом и грациозном потоке, лишний раз напоминая ей, насколько глубоко озеро.

Но Кэтрин не утонула.

Теперь можно спать.

Солнечный свет изменился — из изумрудного оттенка, сочившегося сквозь воду, к более естественному. Теперь она его чувствовала — он согревал её руки.

Лес... она была в лесу... но не в том, что окружал озеро. Это была незнакомая местность, место, где она никогда не бывала, даже во сне.

У её ног лежал маленький буклет. Она присела, подобрала его и узнала — один из поэтических сборников Джеймса, изданных на протяжении лет. Она открыла его, и на обращённой к ней странице было единственное стихотворение.

ДЫМЯЩИЕСЯ ОСТАТКИ

Скоро я буду там

  Я чувствую глубину её силы

  Не душит меня, как я боялся прежде

  Но тихо зовёт, манит

  Так убедительно, как цвет, беззвучно истекающий

  Сквозь треснувшие ставни

  Открывая умирающее солнце

  И реальность природы и человека.

Там шум умолкнет

  Весь гнев и бессмысленное насилие

  Ненависть, рождённая из невежества и страха

  Соскользнёт, как роса с листьев

  И я, упав туда

  Разобьюсь без боли на бесчисленные осколки

  Сольюсь со всем, что некогда делало меня цельным

  Впитывая тайны и судьбы в тишине.