Он не сомневался, что это новый внедорожник Марси, но для верности схватил сумочку на сиденье и порылся в ней. Бумажник внутри содержал водительское удостоверение Марси и несколько кредитных карт с её именем.

Но тогда куда же она делась? Она бы не бросила внедорожник просто так.

Что-то заставило её остановиться.

Карло быстро осмотрел машину, но не нашёл ни следов борьбы внутри, ни повреждений снаружи.

Он открыл дверь и встал в дверном проёме, упираясь в верх двери. Все следы, которые Марси могла оставить, выходя из машины, давно занесло. Карло дважды крикнул её имя, но едва слышал себя сквозь вой ветра.

Он вернулся за руль, закрыл дверь и включил дворники. Очистив от снега и льда лицо и глаза, он включил передачу и тронулся вперёд, с трудом, но пробивая глубокий снег. Не переставая смотреть по сторонам в поисках Марси. Если по какой-то неизвестной причине она пошла пешком до озера, он мог только предположить, что она уже добралась туда — или встретится ему по дороге. Хотя сидел выше в внедорожнике, чем в своей машине, видимость была не намного лучше. Но Карло не увидел ни следа ни человека, ни чего-либо ещё; он увеличил скорость и с лёгкостью пробивался через сугробы, уверенный, что через минуту-другую доберётся до озера.

Пока не увидел что-то на дороге.

Ребёнок в зимнем пальто стоял совершенно неподвижно, капюшон надвинут на голову так, что скрывал лицо.

Ребёнок материализовался из снежного моря так стремительно, что Карло мог лишь среагировать инстинктивно — ударил по тормозам и дёрнул руль, что послало внедорожник в занос и потащило в огромные сугробы у обочины.

Взрыв порошкообразного снега окутал его со всех сторон, пока он несся прямо на лес, деревья вырастали и мчались на него сквозь лобовое стекло, как карусель, вышедшая из-под контроля. Карло снова ударил по тормозам и рывком вывернул руль в другую сторону, но было уже слишком поздно.

Ужасный звук удара оглушил его уши, и стремительная тьма обволокла его, поглощая свет в яростном потоке.

Медленный звук капли воды исходил изнутри дома — как и странный запах, носившийся в воздухе. Оба были реальными. Взгляд Кэтрин переместился и нашёл раздвижные двери. Снег по-прежнему хлестал в них, и в редких просветах далёкого и неуклонно темнеющего неба за бесчисленными хлопьями, кружащимися в нём, едва различимый лоскут лунного света напрягал силы, пытаясь привлечь внимание.

Скоро стемнеет. Куда ушёл день?

Капель продолжалась... равномерно... медленно. И странный запах становился всё более острым. Это был землистый аромат, который Кэтрин замечала иногда на берегах озера — преимущественно в самый разгар лета. Обычно незаметный, на воздухе он казался привычным, но внутри — навязчивым и более резким.

— Джеймс? — прошептала она.

Барни встал, потянулся, неспешно направился к ближнему креслу и устроился там. Он свернулся клубком и снова заснул — то ли не подозревая, то ли не беспокоясь о том, что, судя по всему, преследовало сейчас только Кэтрин.

Ты не можешь уйти, Кэтрин.

Ружьё по-прежнему лежало на полу — чуть дальше её вытянутой руки.

По-настоящему никогда и не могла.

Она откинулась набок и вытянула руку, пока не коснулась ружья. Лёгким толчком ноги скользнула ниже, подтягиваясь ближе.

Рука сомкнулась на прикладе.

Потому что некуда уйти.

Медленно она переместила ружьё по полу обратно к себе и вернулась в сидячее положение. Прижав оружие к себе, она держала его обеими руками, позволив стволу лечь у колен.

Никогда не было.

Тело дрожало, во рту пересохло.

И никогда не будет.

Если звук капели и запах были реальными, почему же его голос по-прежнему отзывался у неё в голове, замаскированный под её собственные мысли?

Посмотри правде в глаза, Кэтрин... посмотри правде в глаза.

В полутишине и неверном свете с крепко зажатым ружьём она подчинилась.

Из тьмы проступило видение...

Она уже не в доме — лежит снаружи на заднем газоне, наслаждаясь тем, что казалось ясным и солнечным летним утром. Гостей не было, и всё было тихо.

Даже привычный хор птичьего пения из ближнего леса отсутствовал, погружая округу в жуткую, неестественную тишину. Кэтрин провела рукой по сочной траве, пока солнце омывало её своими лучами — лучи обнаруживали природные рыжие блики в её иначе каштановых волосах. Кроме пары старых джинсовых шорт, она была обнажена; летний загар, покрывавший остальное тело, делал грудь куда более бледной, чем она была на самом деле.

Прежде чем она успела полностью осознать происходящее, звук приближающихся шагов привлёк её внимание. Кэтрин прикрыла грудь ладонями и подняла взгляд, но без солнечных очков могла только щуриться в яркие лучи.

Рука потянулась к ней, частично заслоняя блеск.

Джеймс, слегка размытый солнечным светом у левого плеча, смотрел на неё сверху вниз с улыбкой.

Он тоже был лишь в шортах. Выглядел жизнерадостным, счастливым и здоровым — таким, каким был так давно. По крайней мере, на поверхности это был тот Джеймс, которого она когда-то знала и любила.

— Ты так красива, — произнёс он тихо. — С первой встречи я думал, что ты самая красивая женщина, которую когда-либо видел. И с годами ты становилась ещё красивее. Твоё лицо, твоё тело — иногда они захлёстывали меня до такой степени, что я едва выносил. Мне казалось, я умру, если не...

— Джеймс, я...

— Дай мне руку.

Кэтрин дала руку, и он мягко поднял её на ноги. Свободной рукой она прикрывала себя. — Мне страшно.

— Понимаю, — ответил он.

Всё ещё держа её за руку, Джеймс вёл её через задний двор. Кэтрин следовала за ним, позволяя вести её, но когда они приближались к боковому газону, где на верёвках развешано было бельё, она остановилась. В тот день там висело несколько простыней, лениво колыхавшихся в мягком бризе с озера. Как и весь мир вокруг, Джеймс был слегка размытым — как в объектив с пылью.

Звук здесь тоже был иным — приглушённым и смягчённым.

— Тебе не нужно прикрываться, — сказал он.

Смущённо Кэтрин опустила руку. Они продолжали идти.

— Так долго я жил без страха, что почти забыл, каков он на ощупь, — объяснял Джеймс. — Но это полный круг — как сама жизнь, в общем-то. С молодостью приходит невинность, а с невинностью — страх. В каком-то смысле это естественный элемент детства. Но потом мы взрослеем. Становимся циничными и высокомерными и забываем о страхе. Становимся молодыми взрослыми и ощущаем ложное чувство бессмертия. Страх затихает, становится чем-то, что мы переживаем лишь в самых исключительных ситуациях. Всё, что пугало нас детьми, кажется побеждённым, и мы отметаем это как мелкую глупость, не достойную больше нашего внимания. Помнишь, каково тебе было в конце подросткового возраста и в двадцатые, Кэтрин? Неуязвимой и замечательно живой — так, как уже не чувствуешь никогда... пока не перешагнёшь за тридцать, за сорок — и что-то происходит. Что-то меняется, высокомерие сменяется уязвимостью. Собственная смертность становится уже не концепцией, а неизбежностью. Уязвимость поднимает голову — и становится сильнее и сильнее с каждым прожитым годом. Без предупреждения страх возвращается — и сильнее, чем когда-либо. Теперь он хитрее и коварнее, изощрённее. Хуже всего, понимаешь, что он никуда и не уходил. Он просто спал.

Джеймс и Кэтрин остановились у самого края развешенного белья. Яркое солнце переваливало через дальний край деревьев за домом, окрашивая мир изысканным золотым тоном. Простыни на верёвках танцевали в бризе, двигаясь с жидкостной плавностью и переливаясь, как волны. Хотя Кэтрин видела, как эти старые простыни игриво колышутся на ветру бессчётное количество раз, на этот раз было что-то иное. Она обнаружила, что загипнотизирована их волнистым движением, и вскоре поняла: за ними было что-то большее, чем она сперва заметила.

На этот раз, пока простыни лениво хлопали, они время от времени позволяли заглянуть в то, что было за ними и между ними.

Дети.

Простыни вздымались и качались, открывая их присутствие, а потом так же стремительно скрывали, повторяя это снова и снова, пока бриз продолжал подниматься с озера и нестись к лесу. Маленький японский мальчик, слепая девочка и другие, которых она прежде не видела, с мёртвыми глазами, пронизывавшими её насквозь, стояли, глядя на Кэтрин в молчаливом дозоре, — видны, потом снова поглощены вихрящимися простынями.

Страх поднялся в Кэтрин, и Джеймс, должно быть, это почувствовал — он сжал её руку, успокаивая. — Я с тобой, — произнёс он, словно это должно было утешить её.

Кэтрин смотрела на простыни. Их балет продолжался, но дети исчезли.

— Пойдём со мной к озеру, — сказал Джеймс.

Она освободила руку. — Нет.

— Другого пути нет.

— Кто эти дети, Джеймс? Кто они? Кто мужчина в тёмном пальто? Что... чего они хотят?

— Пойдём со мной к озеру, — повторил он.

— Если пойду с тобой — умру. — Она посмотрела на воду. — Умру в озере.

Джеймс потянулся и мягко взял её лицо в ладони. — Ты не умрёшь, моя любовь.

— Умру, — настаивала она, со слезами на глазах. — Умру, я... я умру!

— Нет. — Он взял её за руку и двинулся к берегу озера.

— Джеймс, не надо. — Кэтрин спотыкалась позади него, тащимая как непослушный ребёнок. — Пожалуйста, Джеймс, не надо.

Вместе они вошли в прохладную воду. Чем дальше Джеймс вёл её и чем глубже становилась вода, тем меньше Кэтрин сопротивлялась. Казалось, в этом почти не было смысла.

Когда вода дошла до пояса, Джеймс остановился и взял её в объятия, прижав её обнажённую грудь к своей. На ощупь он казался странным — тело холодным и жёстким, — и под водой она почувствовала, как он твердеет у неё на бедре. Когда он повёл её глубже, она попыталась вырваться, но его хватка сжалась крепче.

Его лицо коснулось её, пока они дрейфовали в воду выше головы, и Кэтрин вцепилась в него в попытке не утонуть. Он тоже держал её и загребал долгими медленными движениями, которые несли их всё дальше и дальше к центру озера.

— Пожалуйста, — произнесла она, вода ломала её слова. — Я не хочу умирать.

— Всё хорошо, Кэтрин, — прошептал Джеймс. — Мы вечны.

Сначала звук вернулся к нему искажёнными волнами — как хрипящий радиосигнал, пробивающийся сквозь сильные помехи. Хотя Карло не ощущал ни времени, ни пространства, он понял, что слуховые чувства снова функционируют. Прежде за чёрной завесой, упавшей на него, было лишь молчание. Теперь это молчание изменилось — пусть едва, — превратившись из невнятного треска во вполне различимую речь. Он слышал далёкий голос — едва больше чем тихое эхо со дна колодца, — но несомненно человеческий, он был в этом уверен. Карло напрягся в попытке разобрать слова.

— Нам жаль. — Голос был женским и совершенно спокойным. — Ваш звонок не может быть завершён в набранном формате. Из-за сильной метели связь в ряде районов временно прервана. Приносим извинения за неудобства. Наши специалисты работают над устранением проблемы как можно скорее. Если вам нужна дополнительная помощь, оставайтесь на линии или нажмите звёздочку для других вариантов.

Ни зрения, ни других звуков — только тот же бесстрастный женский голос.

Сквозь темноту пришло неожиданное ощущение вкуса — но Карло по-прежнему не осознавал своего физического тела, поэтому вкус казался совершенно независимым от него. Насколько он мог судить, он парил в пространстве, без сознания и погружённый в странное дрёмное состояние.

Может, даже мёртвый,  — подумал он. Вкус усилился, вместе с ним пришло осознание рта, зубов, языка и горла. Он заставил язык пошевелиться — и тот послушался, ощущая ещё больше. Металлический и знакомый, субстанция покрывала язык и сочилась по задней стенке горла, как сироп.

Кровь,  — слышал он, как говорит сам себе.

Нет, он — он только подумал  это слово.

Свет вспыхнул перед ним короткими интервалами, создавая эффект стробоскопа, но в считанные секунды интервалы стали длиннее и начали задерживаться — каждая вспышка позволяла зрению чуть больше проясниться.

Он несколько раз быстро моргнул, пытаясь ускорить процесс, но всё оставалось несколько размытым.

Спокойный голос снова отозвался в голове. — Нам жаль. Ваш звонок не может быть завершён в набранном формате. Из-за сильной метели связь в ряде районов временно прервана...

А потом не осталось ничего, кроме медленного ритма его дыхания и необъяснимой тишины.

Тьма вернулась. Он закрыл глаза?

Спустя несколько мгновений разум его начал наполняться новыми мыслями и воспоминаниями. Разрозненные и независимые, они сочились в голову, как капли дождя, прежде чем слиться в цельные фразы и предложения. Карло вспомнил мобильный телефон. Пытался ли он сделать звонок в состоянии полубессознательности? Он задался вопросом, где может быть телефон — он должен быть рядом, — но не имел контекста для этих мыслей, потому что по-прежнему не понимал толком, где находится.

Из тёмной пустоты донёсся щелчок и ещё один голос. — Помощь оператора.

— Оператор? — Его голос теперь, хриплый — как будто нужно прочистить горло.

— Помощь оператора, — произнёс голос настойчивее. — Есть кто-нибудь на линии?

— Оператор, — выдавил Карло, — я...

Я что?

Ещё один щелчок сменился гудком.