Расскажи мне, Кэтрин: как ты думаешь, что снится демонам?

Чуть поодаль от маленькой девочки стоял мальчик, которого она не знала. Но по мере того как он приближался и маленькая девочка растворялась в более глубокой тьме, Кэтрин поняла: это тот же мальчик, которого она видела в руках Джеймса на замёрзшем озере. Очень тревожного вида ребёнок в сером костюме.

— Кто ты? — прошептала она.

Мальчик какое-то время молча наблюдал, а потом тоже растворился во тьме.

— Это я, — ответил за него Джеймс. — И ты — это я.

Он вошёл в неё жёстче, его толчки были злыми и жестокими. Она подняла ноги чуть выше и попыталась сжать колени по бокам его тела в надежде замедлить его, но он был слишком глубоко. — Ты причиняешь мне боль, — задохнулась она. — Джеймс, ты... ты причиняешь мне боль.

Опираясь обеими руками по обе стороны её головы, он толкнулся вверх, пока руки не распрямились. Выгнув спину, он снова и снова ударял в неё, опустив голову и наблюдая, как её грудь вздымается и подпрыгивает с каждым толчком.

Когда всё наконец кончилось, последовало несколько минут замешательства, пока разум Кэтрин делал всё возможное, чтобы переработать происходящее во что-то логичное и связное. Возможности потоком неслись через неё — одна поверх другой.

Этого не происходит. В комнате только ты и Барни. Джеймс мёртв. Не бойся, потому что этого не может быть. Не обращай внимания. Думай о чём-нибудь другом, отвлекись — и всё уйдёт.

Но Кэтрин знала лучше.

Последняя ночь разворачивалась перед мысленным взором, как фильм, — последнюю ночь, когда она видела мужа, Кэтрин помнила столь же отчётливо, как и тогда, больше года назад.

Она нашла Джеймса голым, сидящим перед камином: он вытаскивал вещи из большой картонной коробки и бросал их в огонь. Он сидел пассивно, глядя, как они сгорают, и не говорил ни слова. Большей частью это были различные тетради с незаконченными стихами и рассказами, другие — дневники и небольшие независимые или академические публикации, в которых его работы выходили на протяжении лет. Остальное — его изданные сборники.

— Что, чёрт возьми, ты делаешь?

Он не потрудился обернуться или сделать вид, что скрывает происходящее. Вместо этого продолжал вытаскивать вещи из коробки и небрежно швырял их в огонь.

— Джеймс, остановись, — потребовала она, подходя ближе.

— Оставь меня в покое, Кэтрин.

Она на мгновение остановилась, не зная, что делать. Казалось, единственная вещь, спасённая от огня, — его дневник: он лежал рядом с ним на полу, в стороне от прочего, и было ясно, что он намерен его сохранить. — Зачем ты это делаешь? Это дело всей твоей жизни, которое ты выбрасываешь.

— Ничто из этого не имеет значения, — произнёс он монотонно. — Никогда не имело. Я понимаю это теперь.

— Это неправда.

— Ты не представляешь, что правда, а что нет.

Она присела, но осталась в нескольких футах от него. — Я хочу, чтобы ты остановился. Ты остановишься ради меня? Пожалуйста?

— Почему тебе это важно? Ты и близко не понимаешь ничего из этого.

— Мы найдём тебе помощь, Джеймс. Так продолжаться не может. Я отведу тебя к врачу и...

Он взмахнул рукой — ленивый жест, явно предназначенный её отмахнуться.

— Я люблю тебя, Кэтрин, но, господи, ты бываешь такой тупой иногда.

Она выпрямилась и затянула пояс халата, хотя в этом не было нужды.

— С кем, ты думаешь, разговариваешь? Я твоя жена — как ты смеешь со мной так разговаривать?

— Да. Как я смею?

— Я не намерена продолжать так жить, Джеймс. Тебе нужна помощь. Серьёзная помощь. Каким бы глупым я ни была, я люблю тебя и готова помочь тебе всем, чем могу. Я предлагаю тебе её принять.

— А если это просто невозможно? Что тогда, великая Кэтрин?

В её глазах блеснула сталь. — Тогда иди к чёрту.

Джеймс кивнул, взгляд прикован к огню. — Я не тот, кем ты меня считала, и не то, чем ты меня считала. — Он бросил в огонь ещё одну книжку. — Я даже не тот, кем считал себя сам. Тебе стоит собрать вещи и уйти отсюда, Кэтрин, пока я ещё готов тебя отпустить. Наша совместная жизнь окончена. Она завершена. Я бы отдал всё, чтобы это изменить, но ничто уже не может собрать это снова, потому что ничто никогда не сможет собрать меня снова. Ничто никогда не сделает это вновь реальным.

Её образ исказился сквозь слёзы. Он был прав. Мужчина, которого она знала и любила, ушёл — потерян и заменён этой новой версией. Тот Джеймс, которого она знала, был добрым, мягким и любящим. Не... этим. — Тебе нужна помощь, Джеймс. Есть люди, которые помогут тебе, если ты позволишь.

— Я умею делать вещи.

Кэтрин подошла ближе. — Что ты имеешь в виду? Делать вещи?

— Вещи, которые не могут делать люди. Вещи, которые ты не смогла бы понять, даже если бы я смог тебе объяснить. О чём это говорит тебе?

О том, что ты безумен.

— Всё будет хорошо, — сказала она. — Если только ты...

— Ты не представляешь, как я желаю, чтобы не было необходимости так поступать, моя любовь. Но ничто больше никогда не будет хорошо. — Он достал из коробки журнал карманного формата и швырнул его в камин. — Хотеть, желать, заставлять это быть правдой — недостаточно. Не сейчас. Это распалось, Кэтрин. Я больше не могу. Я... понимаю это теперь. Я не могу это отрицать. Я не могу от этого убежать больше.

— О чём ты говоришь?

— Ты не можешь этого понять, и я за это благодарен — ты должна быть тоже.

— Почему я должна быть благодарна за то, что теряю тебя? Ты мой муж, а я — твоя жена.

Он опустил голову. — Больше нет.

— Я люблю тебя.

— И я тебя люблю, и всегда буду. Но я... я должен завершить это сейчас — нет другого выхода. Это не может длиться вечно, не так, как ты хочешь, но мы будем вместе вечно, Кэтрин, по-другому.

— Ты бы никогда намеренно не причинил мне такую боль, — настаивала она.

Он обернулся от огня, и по взгляду его глаз она больше не могла быть в этом уверена.

— Это моя природа, — произнёс он тихо.

Кэтрин обняла себя от внезапного холода. — Что ты хочешь, чтобы я сделала? Я... я чувствую себя такой чёртовски беспомощной, Джеймс, что... что ты хочешь, чтобы я сделала?

— Беги, — прошептал он. — Беги, Кэтрин. Беги!

Она вспомнила, как бросилась в спальню, заперла дверь и опустилась на кровать. Эмоции захлестнули её, и она тихо проплакала, казалось, очень долго. Она слышала, как Джеймс бормочет за закрытой дверью спальни, но не могла разобрать слов. Даже когда изредка долетало слово-другое, они звучали как на каком-то иностранном языке, которого она никогда не слышала, и он произносил их в странном ритме, напоминавшем... пение... или молитву.

Позже, лёжа в кровати полностью одетой и не в силах заснуть несмотря на поздний час, она слышала, как он ходит по дому, — шаги медленные и непривычно тяжёлые, гулкие, словно он медленно расхаживает туда-сюда. Ожидая чего-то, быть может, или просто пережидая ещё одну ночь темноты. К концу Джеймс спал только днём — он стал слишком боятся темноты, чтобы засыпать.

В конце концов звуки утихли, и в их доме снова воцарилась тишина.

Утром Джеймса не было.

Кэтрин открыла глаза, и воспоминания закружились, ускользая прочь — так из только что погашенных свечей вьётся дымок.

Она услышала звук медленно капающей воды, но никак не могла определить точный источник.

В какой-то момент Барни вернулся. Он был свернувшимся клубком и спал рядом с ней на полу, где она упала в обморок. Она немного повернулась — почувствовала, как кружится голова. Её пальцы провели по шерсти кота. В тот момент ей нужно было держаться за что-то конкретное и реальное. Она осторожно потормошила Барни. Он вздохнул, поднял голову и сонно взглянул на неё. Странно,  — подумала она. Кот прежде чувствовал вещи заранее, но теперь...

Её глаза медленно обвели полутёмную комнату.

Ничего не произошло. Пока.

Но ещё прежде, чем она уловила странный запах или поняла, что ровный звук капели доносится изнутри дома, а не снаружи, она знала: они с Барни не одни.

Карло пересёк черту Блиссфул-Пойнта больше получаса назад, но из-за дурных дорог до озера ему было ещё далеко. Он был рад, что его старая машина добралась до сих пор при таких суровых условиях, — её надёжность в лучшие дни была сомнительной. Насколько он мог судить, он приближался к дороге, ведущей к Кэтрин, но мог ориентироваться лишь по случайным ориентирам. Дворники не справлялись с потоком снега, видимость упала до нескольких футов, а неистовый непрекращающийся ветер бил в машину, раскачивая её взад-вперёд и делая управление при скорости чуть выше черепашьей почти невозможным.

Другой машины или грузовика он не видел с тех пор, как съехал с шоссе. Люди и животные попрятались. Все, кажется, — кроме него.

Хотя то, что он пережил в Род-Айленде, продолжало преследовать его, то и дело перебиваемое шёпотом, напоминавшим о бутылке виски в бардачке, — всё свои усилие Карло тратил на то, чтобы пробираться сквозь метель и нарастающий снежный покров. Даже на малой скорости, чем дальше он углублялся в лесистый участок, ведущий к озеру, тем труднее было продолжать движение.

За все годы в этом краю было немало больших снегопадов, и Карло видел многие из них. Но ничего подобного он не видел никогда. Впервые с начала пути голова прояснилась настолько, чтобы осознать, насколько опасным было это предприятие. В такую погоду, в таких местах люди гибнут. Они замерзают насмерть в своих машинах.

Идея выпить становилась всё заманчивее. Просто один быстрый глоток, чтобы унять нервы,  — предложил голос в голове. Один — и ты сможешь думать.

Он боролся с желанием даже взглянуть на бардачок и не отрывал взгляд от лобового стекла. Машина застонала, качнулась, а потом рывком пошла вперёд — словно на мгновение выскользнула из передачи. Он мягко нажал на тормоз, потом вернул ногу на газ.

С большим трудом машина продолжала движение, но Карло знал — много ей не осталось.

Сквозь снег мелькнул знакомый придорожный указатель, направлявший туристов к курорту. Небольшая его часть была ещё видна над сугробами, поэтому он повернул и попытался держаться там, где, по его предположению, была скрытая под снегом грунтовая дорога. Он знал, что от его позиции до озера меньше мили, но серьёзно сомневался, что сможет проехать оставшийся путь. Видимость была близка к нулевой, снег становился всё глубже и плотнее.

Через несколько секунд машина остановилась, но Карло оставил двигатель работать и дворники — ходить, пока сквозь белую мглу не стало выступать что-то огромное и тёмное на дороге впереди. Он приник к лобовому стеклу, вглядываясь в бурю в тёмную массу. Расстояние было сложно определить, но, по его прикидкам, она находилась в пятнадцати ярдах. Не притормози его снег вовремя, была бы реальная вероятность врезаться прямо в неё. Его привлекал чёрный цвет и сам по себе крупный размер.

Поглядев на него несколько мгновений, он понял: это должно быть какое-то транспортное средство — большой грузовик или внедорожник. Но что-то такого размера вполне могло продолжать движение — почему же оно стоит посреди дороги?

О, господи,  — подумал он. Марси.

Карло открыл дверь, но та упёрлась в сугроб. Он налёг плечом, дверь распахнулась достаточно, чтобы выбраться. Едва он выбрался, морозный порыв ветра хлестнул по лицу ледяными иглами снега — как крошечными иголками.

Ещё не успев отойти от машины, он уже ощутил, как горят лицо и руки, а глаза наполнились слезами.

Ветер был таким постоянным и громким, что он едва слышал собственные мысли, и если бы не снег по колено, тот бы просто сдул его с ног.

Он брёл вперёд к внедорожнику, проваливаясь в снежные сугробы иногда до пояса. Чем глубже проваливался, тем плотнее снег смыкался вокруг него, тем холоднее становилось. Потеряй он равновесие и упади в такой глубокий и плотный снег — шансы самостоятельно встать были бы ничтожны. Он замёрз бы на этой дороге, и его не нашли бы ещё несколько дней.

Двигаясь медленно, но равномерно, он изо всех сил старался не терять из виду внедорожник. В буран такой силы полная дезориентация была не просто возможна — весьма вероятна.

В конце концов он добрался до внедорожника. Двигатель был заглушён, но на вид машина не пострадала. Слой снега на капоте и крыше говорил о том, что она стоит уже какое-то время, но, в отличие от его машины, где снег набился почти до дверей, внедорожник стоял значительно выше и вполне мог бы продолжать ехать. Не было смысла — зачем Марси останавливаться посреди дороги?

Карло барабанил по двери со стороны водителя, сбивая большие куски замёрзшего снега. Нащупав ручку, он потянул, и дверь открылась.

В кабине не было никого, кроме кожаной сумочки на сиденье.

Он забрался на переднее сиденье и закрыл за собой дверь, отгородившись от ветра, снега и холода. Дрожь с головы до ног накрыла его, но быстро прошла. Он яростно растёр руки, пока не отдышался и снова не почувствовал пальцы. Тщательно отряхнул снег с лица.

Ключи были в замке зажигания. Он повернул их, и двигатель завёлся.

Техно-дэнс-музыка грохнула из динамиков — Карло чуть не пробило в крышу.

Он быстро заглушил магнитолу и включил обогреватель. Волна за волной тёплого воздуха накатывала на него, и хотя джинсы по-прежнему были мокрыми и закоревшими от мёрзлого снега, это помогло ослабить холод и успокоить нервы.