— Ты понимаешь это даже сейчас? — спросил Джеймс.

— Я понимаю, что люблю тебя и ты любишь меня. — Эмоция царапнула горло. — Я построила вокруг тебя весь свой мир.

— Знаю, и я тоже. — Джеймс мягко коснулся пальцем стекла раздвижной двери, словно хотел дотронуться до ночи по ту сторону. — Но миры заканчиваются.

Комната постепенно возвращалась в фокус — снег бил в раздвижные двери, скрывая озеро. Барни по-прежнему лежал у неё на груди и медленно поднял голову — наблюдал за снегом вместе с ней. При обычных обстоятельствах он по-прежнему громко мурлыкал у неё на руках, но затих, и кроме воя ветра, налетавшего с озера, была слышна лишь едва уловимая, медленная и ровная ритмика его дыхания. Кот больше не казался напуганным, но и не был полностью спокойным — будто украдкой ожидал, что ещё задумал нарастающий буран, и осознавал: никакая предосторожность не отвратит неизбежного.

Ложь,  — подумала Кэтрин. — Вся моя жизнь и мой брак — ложь. Ни детей, почти никаких друзей, гости, приходившие и уходившие и оставшиеся чужими — только Джеймс, я, наш кот и озеро. Наш собственный маленький обособленный мир, в стороне от всех и всего, и я никогда не задавалась вопросом об этом ни единой минуты, пока не стало слишком поздно. Почему ты так часто хотел иметь меня только для себя, Джеймс? Почему ты должен был быть в стороне от такой большей части мира, от людей — кроме как в мимолётном и поверхностном смысле?

Почему ты всегда держал незримую дистанцию от детей, даже от тех, что гостили на озере, кто играл там всё лето? Какое зло ты носил в себе — в своих работах, в своих стихах, в своей душе?

И то и другое — дар и проклятие,  — ответил его голос.

Кэтрин покачала головой, изо всех сил пытаясь вытолкнуть из памяти образ Джеймса, сжимающего безжизненное тело японского мальчика.

И то и другое, Кэтрин — ты понимаешь?

Тень скользнула по ступеням — незнакомое и чуждое движение среди размытого снегом раздвижного стекла.

Внутри меня, выплёскивалось из меня. Я не мог остановиться, даже если бы захотел.

Сердце Кэтрин ударилось о грудную клетку, и кишечник скрутило, стреляя болью по всему животу. Она почувствовала, как тело Барни внезапно напряглось, и он выпрыгнул — взлетел в воздух и вылетел из комнаты, стремглав бросившись прочь.

Ты их видишь.

Остановившись в дверях, Барни обернулся, присел низко — светящиеся глаза устремлены на раздвижную дверь. Он зашипел и попятился в следующую комнату.

Ты их видишь, не правда ли?

Кэтрин взглянула на раздвижную дверь, пытаясь подняться.

Что-то снова шевельнулось. Что-то медленное, крадущееся у двери, но достаточно далеко в снежном послеполудне, чтобы оставаться скрытым. Она медленно потянулась к ружью, с трудом сглотнула через пересохшее горло и почувствовала тяжесть оружия в холодных руках. Если бы только она могла удержать его неподвижно, если бы только могла унять эту ужасающую дрожь.

Сквозь море хлопьев что-то размытое проступило, а потом отступило — словно дезориентированное.

И они, Кэтрин... теперь видят тебя тоже.

— Прекрати, — произнесла она вслух. — Пожалуйста, Джеймс. Пожалуйста, прекрати это. Помоги мне.

Ветер усилился, швыряя снег сильнее в стёкла и покрывая раздвижную дверь плёнкой слякотного льда и туманной испарины.

— Джеймс? — Она вытянула шею в надежде на более чёткий обзор.

Что-то задело стекло — провело по нему вниз в медленном скрежете, завизжавшем, как ногти по её позвоночнику. Пальцы. Старые, скрюченные, когтистые пальцы медленно скользили вниз по раздвижной двери, оставляя полосу в слякоти и мимолётный взгляд на то, что было за ней.

Это лицо. Боже мой,  — подумала она. Я... я знаю это лицо. Где? Где я его видела?

И тут осенило. Она видела его лишь однажды, много лет назад, но ошибки быть не могло.

— Жозефина?

Она там с тобой сейчас, Джеймс? Она там с тобой и детьми — все вы связаны и переплетены в каком-то извращённом сплетении незрячего безумия и тьмы?

Старуха, навсегда застывшая в агонии, навсегда мёртвая, прижалась лицом к стеклу — рот разинут в беззвучном крике, глаза покрыты скользкой белёсой плёнкой, катаракта поглотила их полностью.

Волна ужаса ударила Кэтрин, как жестокий порыв ветра, и она подогнулась в коленях — комната закружилась и накренилась, когда она потеряла сознание и рухнула на пол.

Ружьё упало рядом и проскользило прочь.

Едва не достать.

Чем дальше Карло забирался вглубь Массачусетса, тем более опасными становились дороги.

Но ему было необходимо добраться до Кэтрин, а это не оставляло иного выбора, кроме как ехать прямо в сердце метели. Он придерживался шоссе, насколько возможно, — потому что на большинстве дорог штата целый флот огромных пескоразбрасывателей и снегоуборщиков с жёлтыми мигающими огнями сражался с ним в бесплодной битве, не успевая за снегопадом.

Он изо всех сил старался сосредоточиться на вождении и удержать машину на дороге, и это отчасти отвлекало его от пережитого в старом доме Ковингтонов. Но страх оставался, путаница и неверие смешивались с непрекращающимся чувством ужаса. Он просто не мог осмыслить то, что произошло, хоть сколько-нибудь связно, и тем не менее прекрасно знал: он не спал, не пил и не терял сознания. Он был совершенно бодрствующим. А кошмары не бывают кошмарами, если ты не спишь. Если они приходят наяву — это что-то другое.

Это реальность.

Но Карло никогда не верил в подобное — в призраков и демонов, предчувствия и явления и всё прочее — и всегда отметал их как вздор, порождённый буйной фантазией.

Теперь он уже не был в этом так уверен. Он знал, что видел и пережил, но, разумеется, всё это должно было быть галлюцинациями какого-то рода. Главный вопрос: откуда они и кто несёт за них ответственность? Мог ли Джеймс каким-то образом общаться с ним, пытаясь влиять на него? И если да — живой он или мёртвый — как вообще возможно нечто подобное? Такими загадками бесконечно терзаются безумцы в безрадостных психиатрических больницах, ожидая очередной дозы лекарств.

И тут он вдруг понял, что именно имела в виду Кэтрин, когда говорила о заразном безумии.

Возможно, безумие, захватившее Джеймса и которого Кэтрин боялась, что оно становится и её реальностью, обратило теперь своё внимание на него. Он был так самодоволен, когда они обсуждали это, — так уверен, что она преувеличивает или видит в вещах то, чего нет, — а теперь то же безумие наступало на пятки ему самому.

Руки Карло так крепко сжимали руль, что начали ныть, а пульс бился в висках, оставляя лёгкое головокружение и усталость. Несмотря на холод, лоб покрывала тонкая плёнка пота, и хотя дрожь, сотрясавшая его с головы до ног ранее, ослабла, мышцы шеи, плеч и рук по-прежнему были напряжены и болели.

Он знал, что в бардачке есть бутылка виски. Всего поллитра, но полная. На всякий случай,  — говорил он себе, убирая её туда. На всякий случай, если понадобится.

— Это последнее, что тебе нужно, — произнёс он, моргнув и смахнув каплю пота, не убирая руку с руля надолго. Конечно, после того, что случилось, он понимал: выпивка помогла бы расслабиться, — но дело было не в этом. Он не хотел выпить. Ему было нужно . Боже мой, подумал он. Мне это действительно нужно.

Дрожь вернулась — только на этот раз страх был не единственной причиной.

— Что я с собой сделал? — Он быстро вытер пот с бровей, не убирая надолго руку с руля. Когда с выпивкой всё вышло из-под контроля? Прятать бутылки в машине — когда стало вот так плохо ? — Сосредоточься, просто... просто сосредоточься, и всё будет хорошо, — убеждал он себя, торгуясь с собой. — Тебе это не нужно вот так. Это не так. Ты... не настолько плох, приятель, держись. Позже — едва доберусь до Кэтрин — позволю себе пару хороших глотков. Только сначала доберись туда, бесполезный болван, хоть один раз в жизни сделай правильное.

Задние колёса немного занесло, и машину повело в сторону. Он мягко надавил на тормоз, и машина выровнялась. Он продолжал ехать, напрягая взгляд, высматривая свой съезд сквозь густые хлопья. В таких условиях до Кэтрин было ещё чуть меньше часа — и это при условии, что он вообще туда доберётся. Если шоссе были в таком состоянии, представить непроходимость просёлочных дорог не составляло труда.

Игнорируя мелькавшие перед глазами образы, он схватил с пассажирского сиденья телефон и набрал номер Кэтрин. Как прежде — сообщение о занятых линиях; он попробовал мобильный. Как и в прошлый раз, тот сразу ушёл на голосовую почту. На этот раз он отключился, не оставив сообщения. Ему было необходимо как-то связаться с ней. Голос Жозефины Ковингтон звучал у него в голове — она говорила, что они все в опасности. А мысль о том, что Кэтрин одна и оказалась в ловушке на озере, заставляла его кожу гореть. Ему нужно было вытащить её оттуда, найти способ... Марси! Она была примерно в десяти минутах от озера. Её домашнего номера он наизусть не знал, но помнил, что записал его в телефон — чтобы не забыть — в то время, когда они предпринимали свои злосчастные попытки встречаться. Он нашёл его в справочнике и нажал «Вызов».

Она ответила с обычной степенью эпической жизнерадостности. — Ледовая станция Зебра!

Он никогда так не радовался скрипучему голосу Марси. — Марси, это я, Карло.

— Эй, как дела, сахарок?

— Ты слышала от Кэтрин?

— Я звонила ей ненадолго поболтать, но думаю, линии в той стороне могли лечь. Это понятно при таком снегопаде, боже мой, ты такое когда-нибудь видел? Он просто не останавливается. Не думаю, что он когда-нибудь...

— Марси, слушай. — Сигнал начинал трещать. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня, хорошо? Я сейчас в Род-Айленде и...

— Что ты делаешь в Род-Айленде? Прекрасный день для прогулки, дурачок!

— Слушай, у меня есть информация для Кэтрин — информация, которую ей нужно знать. Я сейчас еду к ней, но нахожусь ещё далеко, и она меня беспокоит. Не могу сейчас вдаваться в подробности, но...

— Ты пропадаешь, — сказала она. — Неудивительно в такой буран. Не знаю, как в Род-Айленде, но... ой, ты бы видел, что здесь творится! И это ещё только начало! Я имею в виду, поначалу не так плохо, когда я только встала, но теперь это что-то дикое, это как из фильма. Поэтому я и сказала «Ледовая станция Зебра», когда подняла трубку! — Она расхохоталась, явно довольная собой. — Помнишь тот фильм? Там снимался Рок Хадсон. Он мне всегда нравился. В общем, если у Кэтрин линии лежат, она не должна оставаться там отрезанной от всего. Я даже не могла дозвониться ей на мобильный. Я тебе говорила, что тоже пробовала на мобильный? Не получилось.

Убедившись, что рано или поздно ей придётся остановиться перевести дыхание, он выждал момент, а потом пробился. — Марси, ты можешь съездить к ней и проверить? Ты думаешь, сможешь проехать?

Она ему ответила, но сигнал пропал, и он не смог разобрать ответа.

— Повтори, Марси, я тебя теряю!

— Я говорю, да, могу поехать забрать её, если хочешь! Я только что купила танк! Ты не поверишь, какая огромная машина! Поверь мне, я доберусь куда угодно! Даже в такое дерьмо!

— Я сам сейчас еду туда, — кричал Карло в трубку. — Встретимся там, хорошо?

— Класс, можем все вернуться ко мне и набраться! Я имею в виду, это чёртова метель, что ещё делать? Пошарим в баре, и... ой! У меня есть потрясающие замороженные пиццы, мы...

— Просто поезжай и убедись, что с ней всё хорошо!

Тишина ответила ему, и на секунду он решил, что соединение оборвалось.

— Эй, Карло? — наконец спросила она, тон немного более озабоченный. — Ты звучишь очень напряжённо — всё хорошо?

— Езжай немедленно, а я всё объясню, когда приеду, хорошо? Хорошо? Марси?

Звонок сорвался.

— Держись, Кейт. — Карло сложил телефон. — Я еду.

Слова пришли к ней из тьмы. Кэтрин видела их прежде — они были написаны как стихотворение «Вниз» в сборнике, изданном Джеймсом. Но теперь слова шептались ей на ухо голосом, принадлежавшим только её мужу.

«Я вижу твои мысли... слышу слёзы... ощущаю вкус твоих вздохов... чувствую твой ужас... такой прогорклый и холодный... медленно гниющий... прямо подо мной... тихий шёпот... нечётко танцует в моём сознании... закатившиеся глаза... захлестнутые недоверием... сведённые ноги... щиколотки, замкнутые за моей спиной... поза витринных любовников... выставленных напоказ... запачканных, красных и в шрамах... вечный союз... свидетельство моей крови... тихо сочащейся... вниз».

Когда его голос растворился, следом ушла и большая часть тьмы.

Тело Кэтрин было покрыто испариной. Судя по всему, в какой-то момент она скинула единственную простыню и теперь лежала обнажённой. Джеймс тоже был без одежды — сидел на постели рядом с ней, улыбался и нежно гладил её волосы. Он наклонился, поцеловал её — губы мягкие, тёплые, чуть влажные. Его руки ласкали её бёдра, дыхание скользило по шее, и вот он уже выплывал в фокус над ней — выражение лица одновременно печальное и напряжённое.

Когда он вошёл в неё, руки переместились на её лицо и закрыли ей глаза.

Тьма снова сомкнулась вокруг неё, пока он вталкивался глубже, и в её голове возникла маленькая светловолосая девочка — незрячие глаза медленно мигали. Глаза, которым Джеймс дал жизнь. Даже в тенях его разума, со всем, что тот создал и скрыл, он не хотел, чтобы кто-нибудь, что-нибудь видело его.