Ужас пробирался глубже, врезался в кость, и Карло вдруг накрыло всепоглощающее ощущение, что кто-то стоит у него за спиной. Он чувствовал их дыхание на затылке.

Он резко обернулся — руки подняты в защитном жесте и сжаты в кулаки.

Ни существа... ни человека...

Карло снова повернулся в сторону гроба, но, не подходя ближе, не мог понять — пуст ли он.

Ветер снова зашептал ему, слова по-прежнему ускользали за пределы понимания.

Желудок скрутился. Он заставил себя сделать глоток слюны, а потом очень медленно пересёк большую комнату, пока не оказался в нескольких футах от гроба. — Господи всемогущий, — сказал он сумрачно, дыхание перехватило у самого горла. — Что, чёрт возьми, это такое?

В маленьком чёрном гробу лежал молодой мальчик в маленьком сером костюме. Поверх сложенных рук была накинута верёвочка с чётками, золотое распятие лежало между переплетёнными пальцами.

Те же чётки, которые Карло видел у Жозефины Ковингтон, когда та молилась на качелях.

Мальчик, явно бальзамированный, больше походил на куклу, чем на человека, но вовсе не разложился. Даже если это и был давно умерший сын Жозефины — Паркер, — тело не могло сохраниться в таком виде спустя столько лет.

Так что же, во имя бога, здесь происходит? Я... не во сне ли это?  — задался вопросом Карло. Я сплю?

Дрожь, охватившая его тело, напомнила, что он полностью бодрствует.

Когда Карло сделал шаг назад, ноги соскользнули, но прежде чем он упал, ему удалось восстановить равновесие и добрести до дверного проёма. Он оглянулся.

Пол там, где он стоял, был мокрым. Сначала он решил, что это снег с обуви, но его было слишком много.

Звук капели привлёк его внимание к гробу. Вода медленно, но неуклонно вытекала из-под него, ударяясь о пол и образуя ручеёк, уходивший в небольшую лужицу на той части пола, которую Карло занимал несколько секунд назад.

Что-то скрипнуло сзади. Он выбрался из комнаты в вестибюль как раз вовремя, чтобы увидеть тень, стремительно скользнувшую по верхней части лестницы. Едва уловимые звуки движения разнеслись сверху — как топоток маленьких ножек.

Карло потянулся к телефону на поясе — его не было. Направляясь к входной двери, он вспомнил, как в ярости бросил телефон на пассажирское сиденье в машине, когда Реджи бросил трубку.

Невнятный шёпот снова закружился вокруг него — на этот раз исходя от верхней площадки лестницы.

Выбегая из дома в лихорадочной спешке, он едва не упал, споткнулся о крыльцо и преодолел ступени одним неловким прыжком, который вбросил его в снег.

Колени подогнулись при ударе, но он двигался так быстро, что сумел прямо пробежать вперёд, пока не добрался до машины. Прислонившись к боковой панели, он услышал, как входная дверь с грохотом захлопнулась.

Карло обернулся к дому.

Одно из обращённых к нему окон второго этажа изменилось. Занавески были раздвинуты, и Жозефина Ковингтон, или нечто, выглядевшее как Жозефина Ковингтон, смотрела на него молочными глазами.

Это не реально, то, что он покажет тебе.

Входная дверь открылась с медленным скрипом — и это отвлекло взгляд Карло от окна.

Маленький мальчик в сером костюме стоял на пороге и улыбался ему невинно — бескровная кожа бледна и напудрена, губы тронуты морщинками, стиснуты и неподвижны, зашитые в смерти.

То, что Джеймс покажет тебе, — ничего из этого не реально.

Карло почувствовал, как распадается — словно кто-то просунул руку ему в грудь и медленно вытягивает из него жизнь. Страх достиг такой точки, что он онемел — тело расслабилось и поддалось желанию спать, бежать.

Он лишь гадал, каково это — в момент смерти, когда наконец уступаешь реальности происходящего и уже не борешься и не бежишь, а тихо принимаешь судьбу и всё, что она задумала.

Как само озеро: есть поверхность, и есть то, что скрыто под ней.

Карло осел на землю, почувствовал холодный снег под ногами, пока глаза закрывались.

Но вместо тьмы он увидел образ самого себя — поднимающегося по лестнице в доме, идущего намеренно вверх по старым ступенькам и в тёмный коридор. Он видел, как идёт по нему к двери, видел, как рука тянется и открывает её, чтобы явить запущенную спальню. Он хотел открыть глаза, хотел проснуться, но картины в голове отказывались подчиняться.

Хрупкое и истлевающее тело Жозефины Ковингтон лежало на грязной кровати в том ужасном старом доме — испачканное и разлагающееся под жужжание мух; чётки с золотым распятием снова обёрнуты вокруг её деформированных пальцев. И эти глаза — затуманенные катарактой, видящие лишь тьму прошлого, что всё ещё преследовало её, навечно запечатлённого в памяти и пропущенного через молочную плёнку, покрывавшую остатки зрения, — теперь широко раскрытые, вглядывающиеся в чёрную пустоту, разделяющую этот мир и следующий.

Видения наконец отпустили его, и глаза Карло затрепетали, открылись.

В окне Жозефина Ковингтон начала раскачиваться взад-вперёд — сначала медленно, словно в ритме какой-то далёкой медленной песни, потом всё быстрее и быстрее, пока её тело не превратилось в дрожащее пятно, конвульсивно мечущееся на нечеловеческой скорости.

Вдруг что-то вырвалось из её груди — что-то похожее на кость, белое и блестящее, — брызнув на окно взрывом крови и плоти, которая скрыла её от его взгляда.

Карло с трудом поднялся, скользя по льду и снегу, отчаянно тянулся к дверце машины. Сквозь густой снегопад он всё ещё видел маленького мальчика, наблюдавшего за ним с крыльца. Но невинная улыбка превратилась в демоническую ухмылку.

Ты ничего этого не понимаешь!

С безумным взглядом мёртвых глаз мальчик прыгнул со ступеней и бросился к нему бегом.

Карло упал в машину и захлопнул дверь за собой как раз в тот момент, когда мальчик взлетел в воздух — крошечные бальзамированные руки тянулись к нему.

А потом всё кончилось, поглощённое снегом и унесённое ветром.

Карло обнаружил себя одного — больше не в машине, а стоящего у крыльца дома; его неподвижная фигура была покрыта наметённым снегом. Никого в окнах, никакого мальчика на ступеньках, никакой открытой двери, никаких гробов или призрачного шёпота — только скрип пустых качелей на веранде, покачивающихся на ветру.

Джеймса здесь нет с нами.

Дрожа, Карло медленно попятился.

Мы там, с ним.

Там. На озере. Где прямо сейчас была Кэтрин. Одна.

— Нет, — произнёс он тихо. — Не одна. Ты там тоже. Не правда ли, Джеймс?

Дом умолк, храня свои тайны и укрывая своих призраков. Осталось лишь неотступное предчувствие беды.

Карло бросился к машине.

Она добралась до ступеней террасы и поднялась по ним на чистом адреналине, но Кэтрин уже не бежала. Страх превратился во что-то большее, во что-то столь мощное и всеобъемлющее, что разум отреагировал на него странным спокойствием. Словно внутри неё кто-то щёлкнул выключателем: она функционировала, не думая об этом, тело по-прежнему сотрясалось от ужаса, но двигалось по командам внутреннего автопилота.

Войдя в кабинет, плотно закрыв раздвижные двери и заперев их, она коротко взглянула на озеро. Снег падал гуще, чем когда-либо, хлопья кружились под напором всё более жёсткого ветра. Метель больше не надвигалась. Она была здесь.

Природный инстинкт требовал убраться отсюда как можно дальше, но это было невозможно теперь. Буря позаботилась об этом.

Кэтрин не стала проверять телефоны. Она знала, что они по-прежнему молчат. Вместо этого отложила ружьё и опустилась на пол в сидячее положение — ноги вытянуты перед собой, спина прислонена к стене. — Возьми себя в руки, — произнесла она вслух, ненавидя страх в собственном голосе. — Ну же, Кэтрин, возьми себя в чёртовы руки, это безумие, это... сумасшествие!

Барни, свернувшийся в ближайшем кресле, проснулся лишь теперь. Он устроил показательный зевок и вопросительный взгляд, потом, после продолжительной потяжки, спрыгнул вниз, неспешно подошёл и уселся рядом с ней на пол.

По-прежнему дрожа, Кэтрин потянулась к нему, стащила кота к себе на колени и почувствовала, как его тепло разливается по ней. Одежда промокла насквозь в нескольких местах и была едва влажной в остальных, но затылок был холодным и мокрым — намокшие волосы стекали ледяной водой по шее медленно, но неуклонно. Руки и ноги, в особенности, казались замёрзшими. Она вырвала из-за спинки дивана старый плед и энергично, как могла, вытерла им волосы. Барни недовольно пробурчал, перестроился, а потом устроился поудобнее и замурлыкал у неё на груди.

Кэтрин завернула их обоих в остаток пледа, и постепенно пульс замедлился, а страх начал уступать место рациональному мышлению. Она допускала, что, может быть, просто упала в снег, ударилась головой и каким-то образом грезила весь этот сценарий с мужчиной, маленькой девочкой и всем прочим. Это должно было быть именно так. Это должно было.

Альтернатива была слишком чудовищной, чтобы её рассматривать.

Из своего положения она могла видеть сквозь раздвижные двери мерцающий снег снаружи, но почти ничего более. И всё же озеро было там — вдали, как всегда, — молчаливое и безмолвное. То самое замёрзшее озеро, по которому она видела Джеймса и детей, прежде чем буря поглотила их.

— Нет, — прошептала она. — Это смешно. Мне нужно прекратить это. Этого не может быть — я должна остановиться. Глубокие вдохи и... и освободить разум... просто освободить разум, да, вот именно, освободить разум. Медленно, глубоко дышать. Медленно. Медленно и глубоко.

Под мягкое рокотание мурлыканья Барни у уха Кэтрин закрыла глаза и продолжала дыхательные упражнения, медленно дрейфуя в более спокойное место, более безопасное место.

Так ей только казалось.

Джеймс ждал её, наблюдал из тёмных ландшафтов её разума. В этих воспоминаниях он выглядел усталым и измождённым — таким, каким был в дни незадолго до исчезновения. За последние недели он заметно похудел, и, кроме чёрных мешков под каждым глазом, был смертельно бледен. Это был человек, который давно не спал — который давно не знал покоя, — и последствия стали жестоко очевидны.

Она помнила и себя там — сидящей за кухонным столом, пока он смотрел в раздвижные двери красными глазами, вглядываясь в ночь, словно ночь смотрела в ответ... и, быть может, так и было.

— В последнее время ты много пишешь, — сказала она. Говоря с мужем в эти дни, она всегда была осторожна — его реакция никогда не была предсказуемой. — Я видела, как ты пишешь в дневнике. Ты работаешь над новыми стихами?

Джеймс покачал головой так медленно, что поначалу это было почти незаметно.

— Что же ты тогда пишешь?

— Вещи из головы, — ответил он слабым и хриплым голосом. — Мне нужно их выпускать. Это единственный способ, который я знаю. Ещё с детства я всё записывал. Мысли, сны, истории, стихи — всё написанное, выстуканное на старых пишущих машинках или нацарапанное там и сям на блокнотах и обрывках бумаги, — как будто записав, я как-то от этого освобождался.

— Джеймс, откуда берутся твои стихи?

— Не знаю. А откуда берутся твои мысли?

— Это разные вещи.

— Почему?

— Потому что мысли — это иное, чем то, что ты сам пишешь.

— Ты уверена?

— Конечно уверена. Как ты можешь что-то писать и не...

— Иногда кажется, будто их диктует мне кто-то другой, а я просто записываю. — Он тяжело вздохнул. — И всё же нет никакой отстранённости — ни в самом процессе, ни в работе. Я очень сильно с ней связан, как будто слова исходят из глубин меня самого, — что, полагаю, и происходит. Тем не менее, сверх этого, их происхождение во многом остаётся для меня загадкой.

— Сверх этого? — спросила она. — Что есть сверх глубин твоей собственной души?

— Небеса? — Джеймс пожал плечами. — Ад?

Кэтрин почувствовала внезапный озноб. — Может быть, то, что ты так долго пишешь о тьме и смотришь на вещи с этой точки зрения, наверстало тебя, всё смешалось для тебя?

— Ты имеешь в виду — реальность и фантазия. Да.

— Думаю, твоя работа только усугубляет для тебя это.

— А, — произнёс он, и в его тон просочилась капля юмора — как облако, скользящее мимо луны, — художник и его демоны. Немудрёно, дорогая, но часто точно — концепция художника, встречающегося с собственными художественными проявлениями. Как мы черпаем добро из того, что делаем, так черпаем и зло. В даже самом простом искусстве есть красота, но есть и тёмная сторона. Совсем как в человеческом опыте, не правда ли? Серьёзное искусство всегда в той или иной мере обращается к более тёмным аспектам существования. Как иначе? Нельзя иметь одно без другого, не так ли? Но все мы так или иначе платим за то, что делаем, — не только скромные художники. Все мы.

Кэтрин кивнула. — Но остальные знают, откуда берутся их демоны.

— Полагаю, они все исходят из одного и того же основного места внутри каждого из нас, не считаешь?

— Я уже не так уверена. Слова, истории и стихи, которые ты создаёшь, — темы и мысли внутри них — как они рождаются?

— Говорю же, не знаю, откуда они берутся. Знаю лишь, что они приходят.

— Остановись на время. Если бы ты сосредоточился на чём-то другом, может быть, ты мог бы...

— Кэтрин, — произнёс он мрачно, — нельзя заставить людей быть теми, кем ты хочешь их видеть, не разрушив при этом тех, кто они есть на самом деле.

Может, это было бы не так уж плохо,  — подумала она.