— Я не выпил ничего, кроме кофе.

— Обратись за помощью.

— Ты не понимаешь, я...

— И ради всего святого, съезди с дороги, пока не угробил себя или ещё кого, болван несчастный.

— Чёрт возьми, Редж, просто выслушай меня!

В трубке зашуршало, и на дисплее высветилось: Вызов прерван.

Карло в сердцах бросил телефон на пассажирское сиденье и провёл руками по волосам. Они всё ещё были мокрыми от снега. — Это безумие, — пробормотал он — сердце колотилось.

Мы просто пешки.

Как в игре, подумал Карло. В больной и злобной игре.

— Это должно быть ошибкой, вот и всё, — пробормотал он себе. — Это... должно быть ошибкой.

Решив именно это и доказать, он включил передачу, развернулся и помчался обратно тем же путём.

В весенние и летние сезоны Кэтрин и Джеймс просыпались рано — почти всегда раньше гостей. Однажды особенно влажным утром они сидели на ступеньках, пили кофе и негромко разговаривали, глядя на озеро, чья поверхность была гладкой, как только что натёртый пол, — недвижная и лучезарная под восходящим солнцем.

Хотя оба выросли у океана, для Джеймса понятие плаванья и единения с водой — будь то море, озеро, бассейн или прогулка под дождём — никогда не утрачивало своей притягательности. Кэтрин была хорошей пловчихой, но никогда не наслаждалась водой так, как Джеймс. Со временем он привязался к озеру — явно отдавая ему предпочтение — и редко ездил на пляж. Он казался связанным с озером физически и духовно, тогда как для Кэтрин оно было приятным, но в целом привычным опытом — а потому довольно обыденным. В отличие от Джеймса, Кэтрин по-прежнему предпочитала океан — хотя и она тоже редко успевала туда выбраться.

— Я люблю океан, но никогда не знаешь, что плывёт рядом с тобой в открытой воде, — говорил он не раз. — Думаю, если бы большинство людей осознавало, что таится прямо у них под ногами там, они бы никогда не покидали пляж.

— Тебе не следовало смотреть «Челюсти», — сказала она в шутку.

— Там есть кое-что, чего мы ещё и близко не поняли.

— Вероятно, — согласилась она. — Посмотри, сколько новых видов продолжают обнаруживать в сверхглубоководных слоях. Но самое страшное, с чем, скорее всего, столкнётся пловец на здешних пляжах, — медуза или небольшая акула, и даже это большая редкость.

Джеймс улыбнулся ей так, как делал иногда, — с оттенком интереса и лёгкой снисходительности, последнее раздражало её безмерно. — Во всяком случае, я знаю, что есть в озере. В океане никогда точно не знаешь, что там бродит, Кэтрин, — вот в чём моя мысль.

— Думаю, у нас вполне хорошее представление о том, что водится в здешних водах, — парировала она в столь же снисходительном тоне. — Озеро прекрасно, не спорю, но океан такой величественный и необъятный. Да и какой новоанглийский житель предпочтёт озёра Атлантическому океану?

— Озеро безопаснее.

Солнце только что полностью вышло из-за деревьев на дальнем берегу и посылало лучи мощнее, скользя по гладкой поверхности, как безупречно пущенные «блинчики». — Некоторые участки озера довольно глубоки, — напомнила она. — И там не такая уж и нет жизни.

— Я не об этом. Оно не так легко...

— Управляемо? — подсказала она.

— Озеро просто менее таинственное — вот и всё, что я говорю.

— Но ты любишь таинственное.

На этот раз, посмотрев на неё, он уже не улыбался — вместо улыбки было странное выражение озабоченности. — Не всегда.

Кэтрин поставила кофе и придвинулась ближе к мужу. — Нам стоит как-нибудь съездить на пляж. Мы раньше ездили постоянно, когда встречались.

— Тогда у нас не было этого места. — Джеймс положил ей руку на плечо и поцеловал в лоб. — Теперь здесь есть всё, что нам нужно.

— Помнишь ту ночь, когда нас застала ужасная гроза на дюнах?

Он кивнул. — Ты была в ужасе.

— Ты тоже, — засмеялась она, и та ночь много лет назад прокрутилась в голове. — Такой молнии я никогда не видела. Ты держал меня так крепко и всё повторял, что всё будет хорошо, хотя у меня было отчётливое ощущение, что ты пытался убедить в этом скорее себя, чем меня.

Он взял её за подбородок и поднял голову, пока её глаза не встретились с его. — Ты не представляешь, как я хотел заниматься с тобой любовью той ночью.

— Тогда почему же нет?

— В том, что мы сидели там, обнявшись, было что-то совершенное и чистое, — сказал он. — Как будто мы были двумя невинными детьми — совсем одни там.

— Нам обоим было тогда уже далеко за двадцать.

— Не воспринимай буквально. Ты понимаешь, о чём я. Я не хотел это портить.

— Это бы его не испортило, Джеймс.

— Но это бы его изменило. — Он взял свой кофе и сделал долгий глоток. — И я хотел помнить его именно таким, каким хотел его видеть, каким он и был задуман. Таким, как мы сейчас.

Кэтрин некоторое время гладила его по щеке, потом опустила руку. — Мне всегда нравилось твоё стихотворение об этой ночи.

— «Гром и слёзы», — сказал он.

— Прочитай мне его?

— Господи. Это было просто глупое любовное стихотворение.

— Для меня оно не было глупым. Ну же, прочитай мне его.

— Ты знаешь, что я не люблю...

— Для меня?

Джеймс улыбнулся и покачал головой, будто у него не оставалось иного выбора, — и она подозревала, что так и было. Он помедлил мгновение, устремил взгляд куда-то вдаль, словно вспоминая слова с некой удалённой подсказки, а потом начал.

«Ты помнишь бесконечные дюны, пустынные пляжи и копья молнии, пронзающей небо, раскаты грома, волны, разбивающиеся о берег... дождь... и как мы держали друг друга крепко? Или это лишь размытая глава в книге, которая так и не была дописана? Неважно, пожалуй, — гром и всё прочее. Воспоминания о твоём прикосновении достаточно, каким-то образом!»

— Видишь? Ни капли глупого, — сказала она. — Это прекрасно.

— Ты знаешь, что я не пишу такого уже вечность.

— Это было до того, как твои работы стали такими тёмными и...

— Серьёзными, Кэтрин, это называется серьёзным искусством... или хотя бы моей жалкой попыткой таковым. Любой болван может писать любовные стихи или тексты для поздравительных открыток.

— Ты так редко позволяешь мне читать свои работы в последнее время, что я и не знаю.

Его поведение заметно изменилось. — Они не очень хорошие.

— Уверена, они замечательные. Почему ты так себя изничтожаешь в последнее время?

Джеймс закрыл глаза, но ничего не ответил — как будто ответ был слишком болезненным, чтобы его произнести.

— Иногда ты ведёшь себя так, словно пытаешься оградить меня от своих работ, — сказала она. — Я почти ощущаю, что ты пытаешься уберечь меня от них или что-то вроде того.

— Может быть, так и есть.

— Зачем тебе нужно защищать меня от этого?

Когда он снова предпочёл не отвечать, Кэтрин отставила кофе и потянулась к нему. Он намеренно оставался чуть дальше её вытянутой руки.

Кэтрин убрала руки на колени, и они с Джеймсом молча допивали кофе, вместе и при этом порознь, под нежными ласками утреннего солнца.

Ты уже тогда скрывался от меня, не правда ли, Джеймс? Прятал всех своих демонов, все мысли, страхи и записи — бесконечные заметки и каракули в дневнике, — всё ещё надеясь, что тебе как-нибудь удастся убежать от всего того, что так яростно тебя преследовало.

Но от ночи не убежать, не правда ли, Джеймс? Даже со всеми твоими стихами, молитвами и предполагаемым интеллектуальным превосходством. Никто не может убежать от правды. Даже ты.

Прошлое уснуло, соскользнуло во тьму.

Что-то влажное щекотнуло ей лицо. Серое, размытое сквозь падающие хлопья небо обрело очертания, когда она открыла глаза, оставляя тьму бессознательных воспоминаний в пользу более насущной. По мере того как разум постепенно прояснялся, Кэтрин вспомнила коттедж, маленькую девочку и мужчину — вспомнила, как бежала, падала, кувыркалась в снег, и как всё погасло.

Она не могла сказать, как долго лежала без сознания в снегу, но была промокшей, холодной, и голова кружилась. С большим усилием она поднялась на руки и колени.

Острая боль прострелила плечи. Кашляя и задыхаясь, она заставила себя встать. В образовавшейся в снегу выемке она нашла ружьё и подобрала его.

Оглядевшись, лишь тогда поняла, что упала с края стоянки вниз по небольшой дюне прямо на берег озера.

Здесь было так тихо, так мертвенно тихо. Снег шёл гуще и быстрее, чем прежде, воздух был полон крупных, пухлых хлопьев.

Отдышавшись, она пробралась сквозь глубокий снег и вскарабкалась по пологому откосу обратно на стоянку. Вдали коттеджи стояли запертыми, укрытыми снегом, нетронутыми. Все тёмные.

Она обернулась к озеру.

По замёрзшей поверхности от неё удалялся мужчина. По обе стороны от него шли дети, держа его за руки. Третий ребёнок цеплялся за грудь незнакомца: ноги обхватывали его талию, маленькие руки обвились вокруг шеи, чтобы не упасть. Дети на ногах оглянулись на неё одновременно, но было очевидно, что видеть мог только один из них.

Первую Кэтрин узнала как маленькую девочку.

Второго потребовалось немного дольше опознать сквозь снегопад, но ещё прежде, чем его лицо стало полностью различимым, она знала — это японский мальчик.

Третий ребёнок медленно поднял голову с плеча мужчины. Она никогда его прежде не видела, и всё же ребёнок смотрел на неё так, словно знал её хорошо.

Когда четвёрка продолжила удаляться в бурю, незнакомец наконец тоже оглянулся на неё.

Это был не тот мужчина из коттеджа.

— Джеймс, — прошептала она.

Качели на веранде пустовали, дом был тих, неподвижен и уже покрыт снегом.

Абсурд,  — подумал Карло. Идёт метель, конечно же, она ушла в дом.  Очевидно, она зашла внутрь.

Он вышел из машины и подошёл к дому. Ни одно из окон не светилось — только тусклые старые занавески, все задёрнуты, и закрытая входная дверь. Свежий слой снега покрывал веранду, скрывая любые следы, которые старуха могла оставить, ковыляя внутрь.

Карло постучал в дверь. При каждом ударе она дребезжала в раме, но даже после многочисленных попыток и нескольких минут никто не ответил.

Она старая,  — подумал он. Если она наверху, она, вероятно, даже не слышит стука.

Он попытался заглянуть в ближайшее окно, но занавески были слишком плотными и грязными, чтобы разглядеть хоть что-то за ними.

Карло вернулся к входной двери и постучал снова — на этот раз сильнее. Ответа по-прежнему не было, поэтому он попробовал ручку и к своему удивлению обнаружил, что дверь незаперта.

Он слегка подтолкнул её кончиками пальцев, и дверь распахнулась на несколько дюймов.

Он наклонился ближе. — Миссис Ковингтон! — крикнул он. — Мэм, вы здесь?

Порыв ветра подхватил дверь, открыв её шире.

Карло шагнул внутрь маленького вестибюля. Интерьер дома был таким же изношенным и запущенным, как и снаружи. С его позиции у двери он мог видеть широкую лестницу в нескольких футах перед собой. Слева располагалось продолжение вестибюля и открытый дверной проём, ведущий в другую часть дома, — скорее всего, на кухню. Справа была просторная передняя комната, которая, должно быть, использовалась как гостиная или кабинет, но полы были голыми, и он не видел никакой мебели или признаков того, что здесь кто-то живёт. Судя по всему, в этом доме уже довольно давно никто не живёт.

— Миссис Ковингтон? — позвал он снова; его голос отозвался эхом в вестибюле и вдоль пыльной лестницы, растворившись в тенях у её верхней площадки.

Жозефина Ковингтон. Она умерла.

— Миссис Ковингтон!

Она умерла год с половиной назад.

Карло подошёл к основанию лестницы, поставил ногу на первую ступеньку и вытянул шею, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь за тьмой на площадке второго этажа.

Тени были слишком густыми.

Он отступил от лестницы и, хотя прилагал все усилия, чтобы успокоить нервы, не мог избавиться от внезапно накрывшего его ощущения ужаса.

В пустом доме звуки нарастающей бури усиливались, отдавались эхом в пустых комнатах и под высокими потолками. Каждый удар ледяных крупинок о стекло, каждый порыв зимнего ветра, что мчался через поле и обрушивался на дом, каждый скрип стареющего фундамента были здесь более заметными и гулкими, чем обычно, — более зловещими, чем должны были быть.

Что-то похожее на неразборчивый шёпот сочилось из стен, закружилось вокруг него, а потом так же быстро стихло.

Только ветер,  — уверил себя Карло. Но чувство ужаса нарастало и опускалось на него, как тяжёлое одеяло, накинутое на плечи, — давило.

Преодолевая себя, он двинулся к открытому дверному проёму в смежную гостиную. Окна были высокими и узкими, задёрнуты выцветшими занавесками. Пол — старый паркет, должно быть, некогда весьма красивый — и у дальней стены стоял камин с пыльной и пустой полкой над ним.

У левой внутренней стены стоял гроб.

Сердце гулко забилось — Карло пытался осмыслить увиденное. Он был таким маленьким, он... как такая вещь может быть такой маленькой?

Боже мой,  — подумал он. Он предназначен для ребёнка.

Маленький гроб был чёрного глянца с вычурными серебряными ручками; крышка откинута, открывая атласное нутро с оборками. Перед ним стоял молитвенный коленопреклонённый стул — словно в ожидании его прихода. В детском гробу было нечто по-своему кощунственное, нечто неестественное и непристойное. Нечто злобное. И всё же вот он стоял — плюя в лицо природе, жуткий алтарь преждевременной смерти, издевающийся над всем справедливым и достойным.