Мы сидели в северо-западной башне, в том самом круглом зале, где когда-то нашли платья. Теперь здесь было светло — Лидия настояла на том, чтобы принести сюда две масляные лампы и поставить их на высокие кованые подставки, которые мы отыскали в кладовой. Свет ложился мягко, золотисто, очерчивая на стенах широкие тёплые круги и делая камни менее суровыми, почти уютными. Запах масла смешивался с ароматом старой бумаги и кожи — тем особенным, густым запахом, который появляется в комнатах, где книги хранились десятилетиями. Я сидела на корточках у нижнего стеллажа, и мои колени уже слегка затекли от долгого сидения, но я не обращала на это внимания. Мои пальцы скользили по корешкам — кожаным, тканевым, с тиснением или без, — и я ощущала под подушечками их фактуру, тёплую и чуть шершавую, как кожура старого ореха. Некоторые корешки были такими хрупкими, что я касалась их почти с благоговением, боясь повредить. Лидия в своём зелёном бархатном платье стояла с другой стороны стеллажа, и свет ламп падал на её плечи, заставляя ткань переливаться глубоким, тёмным изумрудом, который я так любила на ней. Она держала в руках очередной том, перелистывая его, и я видела, как её пальцы, тонкие и аккуратные, касаются страниц с той бережностью, с какой люди прикасаются к чему-то дорогому. — Может, это? — спросила она, протягивая мне книгу в тёмно-красном переплёте, без названия на корешке. Её голос прозвучал тихо, чтобы не нарушать ту особую тишину, которая стояла в башне — не пустую, а наполненную дыханием книг и веков. Я взяла книгу из её рук, чувствуя, как кожа переплёта — чуть холодная и гладкая, с едва заметными потертостями на уголках — ложится в мои ладони. Я открыла её, и запах вековой пыли и сухих чернил ударил в нос, но не резко, а мягко, как дыхание старого друга. Внутри — трактат о северных травах, написанный мелким, убористым почерком, с аккуратными схемами корней и листьев. Я пробежала взглядом по страницам, замечая знакомые названия и несколько незнакомых, и почувствовала, как внутри просыпается лёгкий интерес, но не сейчас — сейчас нужно было закончить разбор. — Отложим, — сказала я, закрывая книгу и передавая её обратно Лидии. — На весну, когда будем огород сажать. Там пригодятся. Она кивнула, и я видела, как её пальцы приняли книгу и аккуратно положили её на стопку «отложить» — ровно, без единого перекоса, будто каждая книга занимала своё место даже в этой временной стопке. Затем она обошла стеллаж, и я слышала, как лёгкий шелест её платья касается книг, стоящих на нижних полках, как она наклоняется, чтобы заглянуть в угол, где в тени лежали небольшие томики, перевязанные шнурками, явно не из основной библиотеки. Эти книги были меньше, потёртее, и я видела, как она осторожно вытащила одну из них, распутывая шнурок, который завязался узлом от времени. — Ой, — сказала она вдруг, и в голосе её послышалось удивление — мягкое, но заметное. — Что? — спросила я, поднимая голову и отрывая взгляд от корешков, которые перебирала. — Смотрите. Она вытащила из стопки толстую книгу в потёртой кожаной обложке, и я заметила, как она держит её обеими руками, будто оценивая вес. Обложка была тёмно-коричневой, почти чёрной от времени, с медными уголками, которые уже потускнели, но всё ещё сохраняли свой холодный металлический блеск. На коже были вытиснены символы — круги, полумесяцы, звёзды, какие-то переплетённые линии, которые складывались в узоры, похожие на карту неба. Я встала с корточек, разгибая ноги, и почувствовала, как кровь отдаётся в коленях лёгким покалыванием, и подошла ближе, заглянув через плечо Лидии. Она открыла книгу на первой странице, и я увидела крупный, каллиграфический шрифт, выведенный с такой тщательностью, что буквы казались вырезанными в бумаге: «Полный сборник гаданий. Для тех, кто ищет ответы в судьбе». Я нахмурилась, чувствуя, как внутри меня поднимается лёгкое замешательство. Мои глаза пробежали по строчкам, по витиеватым буквицам, по старомодным сокращениям, и я ощутила, как в груди шевельнулась память — голос отца, его спокойное, чуть насмешливое: «Мэри, не трать время на пустое». — Гадания можно, — сказала Лидия, и я видела, как её пальцы медленно поглаживают обложку, будто она не решается отпустить книгу. Её голос был тихим, почти задумчивым, и в нём не было вызова — только любопытство, смешанное с уважением к старой бумаге. — Какие гадания? — удивилась я, и мой голос прозвучал чуть громче, чем я планировала, эхом отразившись от каменных стен. — Отец не понимал гаданий. На Земле он недовольно хмурился, когда я предлагала сходить к ясновидящим, гадалкам и прочим знахаркам. Он говорил: «Все они обманщики и шарлатаны. А гадания подходят только для пятилетних детей. Ты же взрослая девушка, Мэри!» — я невольно передразнила его голос, и Лидия усмехнулась, и я заметила, как в углу её губ мелькнула лёгкая, понимающая улыбка. — И потому здесь и сейчас я удивилась, едва ты назвала книгу. С чего ты решила, что там гадания? — Вы посмотрите на обложку, — ответила Лидия, переворачивая книгу ко мне так, чтобы я видела тиснёные символы при свете ламп. Они выступали на коже, и я провела по ним пальцем, чувствуя, как линии ложатся под кожу, как круги и полумесяцы сплетаются в узор, который казался одновременно древним и живым. — Луна, звёзды, линии. И название, — она открыла первую страницу, и я увидела подзаголовок, написанный чуть мельче, но всё так же чётко: «Способы предсказания судьбы. Вода, воск, зеркала, тени». Я взяла книгу из её рук, и она оказалась тяжелее, чем я ожидала. Кожа обложки была тёплой от её рук, и я ощутила этот остаточный жар, когда мои пальцы сомкнулись на её краях. Я перелистала несколько страниц — они шуршали с той особенной сухой мелодией, которую издают только очень старые книги, — и увидела текст, написанный старым, витиеватым почерком, с вензелями, которые украшали заглавные буквы, с рисунками в полях: свечи, зеркала, чаши с водой. Рецепты, инструкции, толкования — всё выглядело серьёзно, не по-детски, без той лёгкой небрежности, которую я ожидала увидеть. Я остановилась на странице с рисунком зеркала, где вокруг него были написаны слова, которые я едва могла разобрать из-за старомодного шрифта, но они выглядели как инструкции — чёткие, подробные, почти научные. Я почувствовала, как моё замешательство уступает место чему-то другому — любопытству, смешанному с лёгким благоговением перед тем, как много лет назад кто-то писал это, веря в каждое слово. Я снова посмотрела на Лидию, и она встретила мой взгляд с тем же тихим удивлением, которое, должно быть, отражалось на моём лице. Воздух в башне стал чуть плотнее, будто книга наполнила его чем-то невидимым, и я слышала, как за окном, где-то далеко, ветер касается стёкол — тихо, почти неслышно, но этот звук, смешанный с запахом старой бумаги и воска, оставался со мной, пока я стояла, держа в руках этот плотный, потёртый том, который, казалось, ждал своего часа. Я смотрела на Лидию, на её руки, сжимающие книгу, на её глаза, в которых отражался свет масляных ламп, превращая их в тёплые, янтарные пятна. Она стояла передо мной, и я видела, как её пальцы чуть подрагивают на кожаной обложке, как она переминается с ноги на ногу, и как её бархатное платье мягко колышется при каждом движении. В этой тихой, уютной башне, где стены хранили запах старых книг, а свет ламп ложился на каменный пол тёплыми кругами, она выглядела почти как девочка — той девочкой, которой ей не позволили быть в детстве. Я чувствовала, как внутри меня поднимается то же самое любопытство, которое я прятала за словами отца, и оно было лёгким и трепетным, как пламя свечи на сквозняке. — И ты хочешь погадать? — спросила я, и голос мой прозвучал мягче, чем я ожидала, будто я боялась спугнуть это хрупкое, почти детское желание. Лидия замялась, и я видела, как её пальцы сжали книгу чуть сильнее, а затем она кивнула — сначала робко, потом увереннее. В свете ламп её глаза блестели, и на её щеках появился лёгкий, едва заметный румянец, который делал её лицо более живым, более молодым. Она переступила с ноги на ногу, и я услышала, как её юбка тихо шуршит по полу, будто она не могла устоять на месте. — Я никогда не гадала, — сказала она тихо, и голос её был чуть выше обычного, с ноткой волнения, которую я редко слышала в ней. — Мать считала это ниже нашего достоинства. А отец просто не разрешал. Но здесь… мы одни. И мне очень интересно, что там написано про судьбу. Про брак. Про детей. Она произнесла последние слова почти шёпотом, и я заметила, как её взгляд упал на книгу, на её потёртую обложку, будто там хранились ответы, которые она искала. Я почувствовала, как внутри меня просыпается то же самое — детское, запретное, любопытное, — и это чувство было тёплым и одновременно щекочущим, как предвкушение праздника, который не должен был случиться. Может быть, из-за уютного света ламп, который делал стены мягкими и почти живыми, может быть, из-за усталости от серьёзных книг, которые мы перебирали весь день, но я вдруг услышала свой голос, произносящий слова, которые я не планировала: — Давай попробуем. Только без колдовства, я хочу понять, как это работает. Лидия так обрадовалась, что я почти испугалась — она схватила книгу обеими руками, прижала её к груди на мгновение, а затем уселась прямо на пол, у стены, под светом лампы, и я видела, как она начала листать страницы, шевеля губами, бормоча про себя и водя пальцем по строкам. Её движения были быстрыми, почти нетерпеливыми, и я заметила, как она слегка наклонила голову, чтобы лучше видеть текст в неровном свете. — Нам нужна вода, — сказала она через минуту, поднимая голову и глядя на меня с тем же горячим блеском в глазах. — Чистая вода, лучше родниковая. И… свечи. Много свечей. Я кивнула, чувствуя, как внутри меня разливается лёгкое предвкушение, и поднялась, оставляя её сидеть на полу с книгой на коленях. Я спустилась на кухню, ступая по холодным каменным ступеням, и воздух там был тёплым и пахнущим хлебом и травами. Я взяла кувшин с водой из колодца — она была холодной, и я ощутила её тяжесть, когда подняла кувшин, — нашла в шкафу большую глиняную миску, которую Эста использовала для теста, и прихватила связку свечей, связанных бечёвкой, из кладовой. Эста, стоявшая у очага, увидела меня, проводила взглядом, и я заметила, как её брови слегка поднялись, но она ничего не спросила, только хмыкнула и отвернулась к котлу. В башне мы расстелили на полу шерстяной плед — тёмно-серый, мягкий, с вытертым ворсом, который я принесла из своей комнаты, — чтобы не сидеть на холодном камне. Я поставила в центр большую миску, и она глухо стукнула о плед, когда я опустила её на пол. Я наполнила её водой из кувшина, и вода, чистая и прозрачная, тихо плеснулась о края, успокаиваясь в тёмной глади. Лидия уже расставляла свечи вокруг, следуя инструкции из книги, и я видела, как её руки, дрожащие от волнения, аккуратно ставят их одну за другой, образуя круг. Всего их было двенадцать, как было написано, и я зажгла каждую от одной свечи, чувствуя, как тепло касается моих пальцев, и как воск, ещё мягкий, пахнет мёдом и дымом. Свет отражался в воде, и по стенам, по книжным полкам, по потолку побежали дрожащие блики — золотистые, тёплые, они танцевали в такт дыханию свечей, и башня казалась живой, дышащей вместе с ними. — Гадание по воде, — прочитала Лидия вслух, и её голос прозвучал торжественно, но с ноткой неуверенности, которая делала его почти детским, — требует сосредоточенности. Смотри на своё отражение, не отрываясь. И мысленно задай вопрос. Когда отражение начнёт расплываться, приглядись — что проявится. А потом мы сравним со списком толкований. Она замолчала, и я села напротив неё, на колени, чувствуя, как шерстяной плед мягко касается моих ног, и как холод от камня проникает сквозь ткань, но не мешает, а скорее помогает сосредоточиться. Тёплый свет окутывал нас, и я слышала, как свечи потрескивают — звук был тихим, сухим, успокаивающим, как треск старого дерева в камине. Сначала было немного неловко — сидеть так, на полу, напротив миски с водой, глядя на своё отражение среди танцующих огней. Мои волосы, распущенные и слегка растрёпанные от работы, упали на плечи, и я видела в воде своё лицо, бледное и сосредоточенное, с глазами, которые блестели в отражённом свете свечей. Я ждала, что ничего не произойдёт, что это просто детская забава, что вода останется водой, а я останусь собой, сидящей на холодном полу в старой башне. Но вода была тёмной, глубокой, и в ней колыхались отражения свечей — двенадцать маленьких огоньков, которые дрожали и тянулись друг к другу, сливаясь и снова расходясь. Моё лицо, искажённое лёгкой рябью, которую я не замечала, пока не вгляделась, выглядело чужим, будто я смотрела на себя со стороны, через время или расстояние. Я смотрела в свои глаза, и они казались мне больше, чем обычно, тёмными и неподвижными, и я думала: «Что меня ждёт? Кто будет моим мужем? Будет ли у меня семья?» — и эти вопросы, которые я редко позволяла себе задавать, повисли в тишине, как капли, упавшие в воду. Я чувствовала, как моё дыхание становится глубже, как я слегка наклоняюсь вперёд, и как свет свечей начинает плыть, меняя свои очертания, будто вода дышала вместе со мной. И в этом движении, в этом дрожании огней и теней, мне показалось, что я вижу что-то — неясное, размытое, похожее на контур, на силуэт, который то появлялся, то исчезал, и я не могла понять, был ли он настоящим или просто игрой моего воображения, уставшего от дневных забот. Я сидела неподвижно, боясь дышать слишком громко, и чувствовала, как Лидия рядом тоже замерла, глядя в свою чашу, и как тишина вокруг нас становилась плотной, почти осязаемой, как вода, которая держала наши отражения. Я сидела неподвижно, чувствуя, как мои колени начинают слегка затекать от долгого сидения на твёрдом полу, но я не смела пошевелиться, боясь спугнуть то, что происходило в воде. Прошла минута, другая. Свечи горели ровно, и их пламя почти не колебалось, только изредка вздрагивало от невидимого сквозняка, и тогда тени на стенах начинали свой медленный танец. Я смотрела в миску, в эту тёмную, неподвижную гладь, и мои глаза постепенно привыкали к полумраку, к игре света и тени на поверхности воды. Мне показалось, что отражение начало плыть — или это дрожали свечи, отражаясь в воде, создавая причудливые узоры из золота и тьмы. Я моргнула, пытаясь сфокусироваться, и в тот момент, когда веки на мгновение сомкнулись, вода будто бы выдохнула — и я ясно увидела: силуэт мужчины, высокого, в плаще, который развевался за его спиной, хотя ветра не было, и рядом — маленькие фигурки, две, а может, три, они стояли близко друг к другу, как семья, ожидающая кого-то. Я задержала дыхание, вглядываясь в эту картину, пытаясь запомнить каждую деталь — как плащ касается земли, как маленькие головы склонены друг к другу, как одна из фигурок будто тянет руку вверх, к мужчине. Я моргнула снова — и картинка исчезла, осталась только рябь, расходящаяся кругами от центра, будто кто-то невидимый коснулся поверхности воды. Я перевела дух, и только тогда поняла, что моя грудь сжалась, а в горле пересохло, будто я не дышала все эти секунды. Я облизнула губы и почувствовала, как сердце бьётся ровнее, возвращаясь к привычному ритму. Свечи вокруг меня всё так же горели, их свет струился по воде, и я смотрела на неё, уже не видя ничего, кроме собственного отражения, которое постепенно успокаивалось вместе с рябью. Я подняла глаза и встретила взгляд Лидии — она сидела напротив, сжимая край пледа, и её глаза были широко раскрыты, полные ожидания. — Что увидели? — прошептала она, и голос её был таким тихим, что я едва расслышала его сквозь потрескивание свечей. Я моргнула, собираясь с мыслями, и почувствовала, как мои пальцы, лежащие на коленях, слегка дрожат. Я сделала глубокий вдох, ощущая, как прохладный воздух башни заполняет мои лёгкие, и тихо сказала: — Мужчину. И детей. Двоих, кажется. Лидия вскочила с такой быстротой, что её платье взметнулось вокруг ног, и она схватила книгу с пола, прижимая её к груди на мгновение, прежде чем раскрыть и начать листать страницы с той же жадной поспешностью, что и раньше. Её пальцы скользили по бумаге, и я слышала, как она шепчет себе под нос номера страниц, ища нужную. Она остановилась, провела пальцем по строкам, и я видела, как её губы двигаются, беззвучно читая. — Дети — это к счастью, — произнесла она наконец, и голос её стал чуть громче, с ноткой уверенности, которая появилась оттого, что она нашла подтверждение. — А мужчина… если силуэт ясный, без размытых краёв, — она водила пальцем по строкам, и я видела, как её глаза быстро бегают по буквам, — то брак будет счастливым и богатым. — Она подняла глаза от книги, и в них горел неподдельный восторг — тёплый, искренний, почти детский. — Вам выпало счастье, госпожа! Я сидела на полу, чувствуя, как плед мягко касается моих ног, и ошеломлённо смотрела на неё. Я не верила в гадания — отец говорил, что всё это обман, что это уловки для слабых умов, что судьбу нельзя увидеть в чашке с водой или в зеркале. Но сейчас я сама видела. Я видела этот ясный, чёткий силуэт, эти маленькие фигурки, которые стояли рядом, и это было так реально, что я не могла отмахнуться от увиденного, как от праздной фантазии. Может быть, мне показалось? Может быть, я просто устала и хочу верить, и мой разум дорисовал то, что я хотела увидеть? Я смотрела на свои руки, на тени, которые свечи отбрасывали на них, и чувствовала, как внутри меня борется сомнение и тонкая, хрупкая надежда, которая прорастает, как росток сквозь землю. — Теперь твоя очередь, — сказала я, поднимаясь, и почувствовала, как мои колени слегка хрустнули от долгого неподвижного сидения. Я уступила место у миски, и Лидия села на моё место, на тёплый ещё плед, подтянув колени к груди и скрестив ноги. Её лицо было бледным, и в свете свечей я видела, как её руки, сложенные на коленях, чуть дрожат — мелкой, почти незаметной дрожью, которая выдавала волнение. Она опустила взгляд в воду, и я видела, как она сосредоточилась — её плечи расслабились, дыхание стало реже и глубже, будто она погружалась в тишину, которая окружала её. Свечи горели ровно, и их пламя почти не двигалось, только изредка вздрагивало, и тогда тени на стенах начинали свой медленный танец. Я стояла рядом, не дыша, и смотрела на неё. Она сидела долго, дольше меня. Я уже начала беспокоиться, не ушла ли она в себя, не застыла ли в этом полумраке навсегда, когда она вздрогнула — всем телом, будто её коснулись холодной водой, — и по воде пробежала рябь, такая же, как у меня, расходящаяся кругами от центра к краям миски. Она резко отодвинулась, втянув воздух, и её глаза, широко раскрытые, смотрели в воду с изумлением, которое я редко видела на её лице. — Я увидела, — сказала она хрипловато, и её голос сорвался на середине фразы, став тише и глубже. Она перевела дыхание и продолжила, глядя на меня: — Мужчина. Богато одетый, с тёмными волосами. И дети — трое. И он держит меня за руку. Я протянула ей книгу, и она взяла её дрожащими руками, раскрывая на той же странице, которую мы уже смотрели. Её пальцы скользили по строчкам, и я слышала, как она читает вслух, запинаясь на каждом втором слове, но стараясь быть точной: — «Если отражение мужчины улыбается и тянет руку — к долгой любви. Дети ясные, не размытые — к здоровью и радости. Брак будет обеспеченным». Она захлопнула книгу с глухим звуком, который прокатился по башне, и подняла на меня глаза. Я видела, как слёзы стоят у неё на ресницах — мелкие, прозрачные капли, которые ещё не пролились, но уже дрожали на краю, — и как она улыбается. Не той сдержанной улыбкой, которую я привыкла видеть на её лице, а той, которую я уже видела в день, когда подарила ей платья, — открытой, робкой, почти детской. Но теперь она была глубже, взрослее, будто она не просто обрадовалась подарку, а увидела что-то важное о себе, о своей жизни, о том, что ей обещано. Я стояла рядом, чувствуя, как тепло от свечей касается моего лица, и смотрела на неё, и внутри меня разливалось тихое, спокойное тепло, которое не нуждалось в словах. Мы сидели в тишине, в круге света, среди книг и теней, и я чувствовала, как эта минута — простая, короткая, — останется со мной надолго, как напоминание о том, что иногда стоит верить в то, что видишь, даже если не знаешь, как это объяснить. — Это же просто игра, — сказала я, но голос мой прозвучал неуверенно, и я сама это услышала. Слова отца, которые я повторила, казались теперь чужими, будто я произносила их по памяти, не вкладывая в них прежней убеждённости. Я сидела на пледе, чувствуя, как его ворс мягко касается моих ладоней, и смотрела на погасшие свечи, которые ещё дымились тонкими струйками воска, застывающего на камне в причудливые капли. Воздух в башне был тёплым и плотным от только что горевшего огня, и я вдыхала запах воска и дыма, который смешивался с запахом старых книг, и этот запах казался мне успокаивающим, почти родным. Я не верила в гадания, я повторяла это себе, как молитву, но внутри меня что-то дрожало — тонкая, едва заметная струна, которая вибрировала оттого, что я увидела, и не хотела замолкать. — Я не верю в гадания. — Я тоже не верила, — ответила Лидия, и в голосе её я услышала ту же тихую задумчивость, что звучала и в моём. Она сидела напротив меня, её бархатное платье мягко струилось по пледу, и я видела, как её пальцы, лежащие на коленях, слегка касаются друг друга, словно она всё ещё ощущала прохладу воды, в которую смотрела. — Но сейчас… сейчас я увидела своё будущее. Может быть, это просто вода и свет. А может быть, книга старая, и в ней есть настоящая магия. Она произнесла это без вызова, без попытки убедить меня, просто как факт, который она приняла, и я почувствовала, как её слова ложатся рядом с моими сомнениями, не споря, а просто существуя. Мы сидели на полу, в кругу из двенадцати остывающих свечей, среди книг, которые стояли вокруг нас молчаливыми стражами, и молчали. В моей голове крутились слова отца — «взрослая девушка», «шарлатаны», — и я почти слышала его голос, ровный и чуть насмешливый, который всегда находил объяснение для всего, что нельзя было объяснить. Но моё сердце билось чаще, и я чувствовала тепло, которое не шло от ламп и не было связано с огнём свечей. Оно было внутри меня, мягкое и пульсирующее, как вторая жизнь, которая пробуждалась в моей груди. Какая-то надежда, лёгкая, как свет, просачивалась сквозь трещины сомнений, делая их меньше, почти незаметными. Я подняла глаза на Лидию, и в её лице, освещённом последним мерцанием догорающих свечей, я увидела то же самое — отражение той надежды, которая не давала мне покоя. Я смотрела на неё, на её руки, которые больше не дрожали, на её плечи, которые распрямились, и чувствовала, как слова, которые я не планировала говорить, поднимаются из глубины, становясь тёплыми и простыми. — Я, наверное, выйду замуж не за первого встречного, — сказала я вдруг, и голос мой прозвучал мягче, чем я ожидала. — А за кого-то, кто будет держать меня за руку. Как в твоём отражении. Слова повисли в воздухе между нами, и я почувствовала, как они делают мою надежду более реальной, более осязаемой. Я посмотрела на свои руки, на тонкие линии ладоней, и представила, как они будут лежать в чьей-то другой руке — большой, тёплой, надёжной. И это ощущение было приятным, как предчувствие тепла в холодный день. Лидия кивнула, и я видела, как она вытирает слёзы — теперь уже пролившиеся, они оставляли влажные дорожки на её щеках, которые она смахивала тыльной стороной ладони, но не прятала, не стеснялась. Её глаза блестели, но в этом блеске не было грусти, только удивление и благодарность. — И я тоже, — сказала она, и голос её был тёплым, почти шёпотом, как у человека, который делится сокровенным и не боится, что его услышат. Мы долго сидели у воды, уже не глядя в неё, а просто глядя друг на друга. Свечи догорали, и их пламя становилось всё ниже, пока не погасло совсем, оставив нас в мягком полумраке, который струился от масляных ламп на подставках. Я чувствовала, как тишина вокруг нас становится лёгкой и прозрачной, как вода, которая больше не держала наших отражений, но оставила в нас что-то новое, что мы унесли с собой. Потом я встала, чувствуя, как мои ноги слегка затекли, и протянула руку Лидии — тёплую, с ещё сохранившимся теплом от свечей, которыми мы касались. Она взяла её, и я почувствовала, как её ладонь, прохладная и сухая, сжимается в моей, когда она поднимается. — Пойдём вниз, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, с той спокойной уверенностью, которая приходит, когда принимаешь что-то важное. — Эста, наверное, ужин зовёт. — Пойдёмте, — согласилась она, и я слышала в её голосе лёгкость, которой не было раньше, будто она сбросила с плеч что-то тяжёлое, что носила давно. Мы задули свечи, по одной, и я чувствовала, как их дым поднимается к потолку, пахнущий воском и мёдом, и растворяется в воздухе. Я взяла книгу с собой — не для того, чтобы спрятать, а чтобы перечитать у себя в спальне, при свете одной свечи, когда вокруг будет тихо и можно будет спокойно вглядываться в её старые страницы. Я держала её в руке, чувствуя, как кожа обложки, тёплая и гладкая, касается моих пальцев, и как медные уголки слегка холодят ладонь. Интересно, что там ещё написано. Может быть, это и не магия. Но что-то в этой книге было. Что-то, что дало нам обеим надежду — тихую, тёплую, не требующую доказательств. Мы спустились по винтовой лестнице, держась за холодные кованые перила, и я слышала, как наши шаги отдаются в каменных стенах, как эхо поднимается за нами, повторяя наш путь. Впереди шла Лидия, и я видела, как её платье, зелёное и мягкое, колышется при каждом движении, и как она слегка покачивает плечами, словно в такт неслышной мелодии. Я слышала, как она тихо напевает — ту же мелодию, что пела Эста на кухне, простую и знакомую, которая вплеталась в шум замка, в скрип половиц и далёкие голоса. В замке пахло хлебом — тёплым, свежим, с хрустящей корочкой, — и этот запах поднимался снизу, смешиваясь с запахом дыма от камина и сухих трав, которые висели на кухне. За окнами, в узких проёмах между камнями, я видела, как смеркается, и как небо становится тёмно-синим, почти фиолетовым, и как первые звёзды начинают проступать на нём, холодные и далёкие. А у нас обеих — и у меня, и у Лидии — было новое чувство. Оно не имело имени, не требовало объяснений, не нуждалось в подтверждениях. Оно было просто там, в нашей груди, тихое и тёплое, как свет в окне, который виден издалека. Будто впереди всё будет хорошо, и это знание не нужно было доказывать, достаточно было просто чувствовать его, пока мы спускались вниз, к свету, к голосам, к ужину, который ждал нас на кухне, к замку, который принимал нас обратно, в свою тёплую, живую повседневность. И я сжимала книгу в руках, и чувствовала, как её вес становится частью меня, как и эта надежда, которую мы разделили на двоих.