Мне снился дом. Не замок, не каменные стены с куполом, а наш старый земной дом, в котором мы жили каждое лето, с деревянным скрипучим крыльцом и палисадником, где мама сажала розы. Я стояла на пороге, и солнечный свет струился сквозь старые стёкла веранды, разбиваясь на тысячи тёплых искр, которые плясали на выцветших досках пола. Я смотрела на этот дом — на его деревянные стены, выкрашенные когда-то в бледно-голубой, но уже облупившиеся и потемневшие от времени, на резные наличники окон, которые мама так любила, на скрипучее крыльцо, где я сидела бесчисленными летними вечерами, глядя, как солнце опускается за крыши соседних домов. Пахло здесь так, как пахло только в этом доме — старым деревом, нагретым солнцем, сухой травой из палисадника, где мама сажала розы, и чем-то ещё, неуловимым, что я не могла назвать, но что узнавала сразу, как только делала вдох. Где-то вдалеке лаяла соседская собака — знакомый, прерывистый лай, который я слышала тысячи раз, и он вплетался в утреннюю тишину, делая её более настоящей, более живой. Пылинки танцевали в воздухе, медленно кружась в золотистых лучах, которые проникали сквозь стёкла, и я смотрела на этот танец, чувствуя, как у меня защипало в глазах — от света, от узнавания, от того, что всё здесь было точно таким, каким я его помнила. Я шагнула внутрь, и мои босые ноги ступили на старый паркет, который скрипнул под тяжестью моего тела, как всегда, на том самом месте, где доска всегда чуть прогибалась. Я провела ладонью по дверному косяку, ощущая под пальцами шероховатую краску, местами облупившуюся, и тепло дерева, которое накопилось за долгие годы. В гостиной, на столе, накрытом вышитой скатертью — той самой, с красными и синими цветами по краю, которую мама доставала только по праздникам, — стояли две чашки. Одна была пустой, чистой, с едва заметным пятнышком на внутренней стенке, а вторая дымилась, будто только что налили, и пар поднимался тонкой струйкой, пахнущей кофе и молоком, тем особенным утренним запахом, который всегда будил меня в выходные. Я подошла ближе, провела пальцем по краю стола, и дерево отозвалось привычной теплотой, гладкой поверхностью, которая помнила прикосновения многих лет. За окном шевелились листья тополя, того самого, что мы сажали, когда мне было семь, и я помнила, как отец держал саженец, пока я засыпала ямку землёй, и как мы поливали его из старой лейки, и как мама смеялась, глядя на нас из окна. И тогда я увидела его. Отец сидел в своём старом кресле, в углу у окна, где он всегда читал по вечерам, когда я делала уроки за кухонным столом. Не здесь, в этом мире магии, а там, на Земле — в нашем доме, в нашей гостиной, где часы с кукушкой отсчитывали время, а на полке стояли книги, которые он перечитывал десятки раз. Он был в простой рубашке с закатанными рукавами, и я видела, как его руки, тёплые и чуть шершавые, лежат на книге, которая была закрыта. Он смотрел на меня, и в его глазах, серых и спокойных, я видела ту самую улыбку, которая всегда появлялась на его лице, когда он видел меня после долгой разлуки — тёплую, чуть смущённую, и бесконечно родную. Отец улыбался той своей улыбкой, от которой на душе становилось легко, даже когда он ругал меня за разбитую чашку или двойку по математике, потому что за этой улыбкой всегда стояла любовь, которую не могли стереть ни годы, ни расстояния. Я смотрела на его лицо — на морщинки у глаз, которые стали глубже, но всё те же, на высокий лоб, где иногда появлялась складка, когда он думал о чём-то важном, и впервые за долгое время я чувствовала, что он действительно здесь, живой, целый, и что я могу до него дотронуться. — Папа, — сказала я, и голос мой дрогнул, превратившись в тихий, почти беззвучный выдох, который вырвался из самой глубины моей груди, туда, где я хранила его память. — Мэри, — ответил он, и голос его был ровным, как всегда, без надрыва, без тревоги, тем спокойным голосом, который я знала с детства, и который всегда возвращал мне ощущение безопасности. — Садись, дочка. Он кивнул на стул напротив себя, и я села на его краешек, чувствуя, как деревянное сиденье касается моих ног, тёплое от солнечного света, который струился из окна. Я смотрела в его лицо, знакомое до каждой морщинки, до каждой родинки на шее, до линии волос, которые начали седеть, но всё ещё были тёмными, как у меня. Его руки, сложенные на закрытой книге, были такими же, как я их помнила — сильными и в то же время мягкими, с длинными пальцами, которые могли держать и молоток, и перо, и мою ладонь, когда я была маленькой. Я смотрела на него, и вера в то, что он здесь, что я вижу его не на фотографии, не в памяти, а здесь, напротив меня, в этой комнате, где пахло кофе и старыми книгами, наполняла меня теплом, которое растекалось от груди к кончикам пальцев, заставляя их чуть дрожать. Мне казалось, что я слышу, как тикают ходики на стене, как за окном шелестит тополь, как где-то в глубине дома скрипит половица под чьей-то ногой — все те звуки, которые составляли нашу жизнь, и которые я так долго не слышала. — Где вы? — спросила я, и голос мой стал тоньше, почти как в детстве, когда я звала его из другой комнаты. — Ты с мамой? Вы пропали… Я не могла закончить фразу, потому что в горле встал ком, и я чувствовала, как слёзы подступают к глазам, горячие и солёные, готовые пролиться. — Мы с мамой в порядке, — сказал он просто, и его голос был таким же ровным, как всегда, будто он рассказывал мне о погоде или о том, что нужно купить в магазине. — Мы не пропали, Мэри. Мы ушли туда, где нужно было быть. Но скоро мы увидимся. Я обещаю. Его рука легла на мою — тёплая, чуть шершавая, с теми самыми мозолями на ладони, которые я помнила с детства. — Где? Когда? — спросила я, и голос мой сорвался, и я сжала его руку, чувствуя, как её тепло перетекает в мои пальцы, согревая их. — Не сейчас, — покачал он головой, и его пальцы слегка сжали мою ладонь, успокаивая. — Но ты не бойся, слышишь? Мы рядом. Мы всегда будем рядом. Он помолчал, и я видела, как его взгляд стал мягче, как он погладил мою руку большим пальцем — тем привычным движением, которое я помнила с детства, когда он успокаивал меня после ночных кошмаров. Я слышала, как тикают старые ходики на стене, как кукушка готовится выскочить из своего домика, чтобы прокуковать который час, и этот звук был таким родным и таким обычным, что я почти могла поверить, что всё это реально. — Мэри, не спеши, — сказал он вдруг тише, и его голос стал серьёзнее, мягко, но настойчиво. — С поиском женихов. Я знаю про императора. Я знаю про срок. Но ты не спеши. Сердце само подскажет, когда придёт время. — Папа, я не могу ждать, — ответила я, чувствуя, как внутри меня поднимается лёгкое, но настойчивое беспокойство, которое я носила в себе все эти недели. — Император сказал — полгода. Если я не выйду замуж, он сам назначит мужа. — Император — старый солдат, — усмехнулся отец, и в этой усмешке послышалось что-то знакомое, давнее — то, с чем он всегда говорил о людях, которые любили командовать. — Он говорит громко, но он не злой. Он боится за империю, а не за тебя. Не бойся его, дочка. Ты сильнее, чем думаешь. Ты — моя дочь. Он посмотрел на меня долгим, тёплым взглядом, и в его глазах я увидела ту же уверенность, которая всегда была в нём, когда он давал мне советы, которые потом оказывались правильными. Его пальцы чуть сжали мою ладонь, и я ощутила, как это простое прикосновение передаёт мне ту силу, которую он носил в себе, и которая теперь, казалось, перетекала в меня, наполняя мои плечи, мою грудь, мои руки, давая им твёрдость. Я хотела спросить про маму, про то, когда мы увидимся, про то, почему они ушли, но слова застревали в горле, становясь тяжёлыми и неподвижными. Я просто сидела, слушала его голос, смотрела на его лицо, на его руки, на то, как свет падает на его плечи, и боялась, что сейчас всё исчезнет, что этот миг, этот разговор, это тепло растворятся, как дым, и я останусь одна в пустоте. — Мы гордимся тобой, — сказал он, и в его голосе я услышала ту тёплую, слегка приглушённую гордость, с которой он всегда говорил о моих достижениях, будь то пятерка по математике или первая самостоятельно испечённая булочка. — Замок. Слуги. Защита. Ты сделала то, что я не успел. Ты — настоящая наследница. Он произнёс это так спокойно, так просто, будто это была очевидная правда, и я почувствовала, как его слова касаются чего-то глубокого во мне, что я сама не решалась трогать. Я смотрела на него, и в его глазах я видела отражение того, кем я стала, и это отражение казалось мне более настоящим, чем всё, что я видела в зеркалах замка. — Я скучаю, — выдавила я, и голос мой стал тонким, почти детским, и я почувствовала, как слёзы, наконец, проливаются, тёплые и влажные, стекая по щекам, и я не вытирала их, потому что они были частью этого мгновения. — Я знаю, — ответил он, и его голос стал мягче, почти шёпотом, как тогда, когда он укладывал меня спать. — Но мы увидимся. А пока… живи. Работай. Не торопись. Всё придёт, когда надо. И не бойся просить помощи у тех, кто рядом. Ты не одна. Он наклонился, и я почувствовала, как его губы касаются моего лба — так же, как в детстве перед сном, когда я боялась темноты, и он целовал меня, и я знала, что всё будет хорошо. Я чувствовала его дыхание на своей коже, его запах, его тепло, его жизнь, и это ощущение было таким реальным, таким плотным, что я почти забыла, что это сон. Его рука лежала на моей, и я слышала, как он дышит, и как тикают часы, и как за окном шелестит тополь, и я хотела запомнить каждую секунду, каждое прикосновение, каждый звук. — Спи, дочка, — сказал он. — А завтра будет новый день. Мир начал таять. Стены гостиной становились прозрачными, как акварель, которую размывает водой, и я видела сквозь них тени других комнат, других пространств. Ходики остановились, и их тиканье затихло, как замерзающая река, и голос отца отдалялся, как эхо, становясь тоньше и тише, но не исчезая до конца. — Я люблю тебя, Мэри. — И я тебя, папа, — прошептала я, чувствуя, как мои пальцы всё ещё сжимают его руку, и как она постепенно становится невесомой, ускользающей, как утренний туман. Я проснулась. В спальне было темно. Густая, плотная темнота, в которой я сначала не могла различить очертаний предметов, и только постепенно, привыкая, я увидела, как лунный свет просачивается сквозь щели ставен, ложась на пол бледными, холодными полосами. За окном стояла морозная ночь — я чувствовала, как холод проникает сквозь стёкла, и как ветер, неслышный, но ощутимый, касается стен замка. Купол над замком мерцал привычным, ровным светом — серебристым, спокойным, как дыхание спящего стража. Рядом, на стуле, лежала книга гаданий, и я видела её тёмный силуэт, её медные уголки, которые тускло поблёскивали в лунном свете. Я всё ещё чувствовала поцелуй на лбу — лёгкий, тёплый отпечаток, который не исчезал, а оставался на коже, как невидимая метка. И тепло отцовской руки на своей — я почти ощущала его пальцы, их сухость и шершавость, их спокойное, уверенное прикосновение. Я села в кровати, чувствуя, как одеяло соскальзывает с плеч, и подтянула колени к подбородку, обхватив их руками. Простыня подо мной была прохладной, и я ощущала её ткань через ночную рубашку, но это не имело значения. Я долго сидела так, глядя в темноту, на бледные полосы света, падающие на пол, на мерцание купола за окном. Слёзы текли по моим щекам — тёплые, тихие, и я не вытирала их, позволяя им стекать на подбородок, на руки, на одеяло. Впервые за много месяцев я не чувствовала себя одинокой. Он был здесь, он говорил со мной, он коснулся меня, и его слова остались во мне, как свет, который не гаснет, даже когда закрываешь глаза. Отец сказал, что скоро мы увидимся. Я не знала, что это значит — здесь, на Земле, или в другом мире, — но я верила ему. Он никогда не врал. Ни разу. Это знание было твёрже камня, теплее огня, и я держалась за него, как за якорь в тёмной воде. Я легла, укрылась одеялом до самого подбородка, и долго смотрела на окно, на его тёмный прямоугольник, в котором угадывались звёзды, пока моё дыхание не выровнялось, становясь ровным и глубоким, и пока сон не пришёл снова — теперь уже без сновидений, тёплый и тихий, как объятие. А утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь ставни, осветив комнату золотистым, мягким светом, и запах свежего хлеба поднялся с кухни, я спустилась вниз. За завтраком, за деревянным столом, где пахло мятой и мёдом, я посмотрела на Лидию, на её зелёное бархатное платье, на её руки, держащие кружку с чаем, и сказала: — Не буду торопиться с женихами. Пусть император ждёт. Я — тоже. Лидия удивлённо подняла бровь, и я видела, как в её глазах мелькнуло любопытство, но она ничего не спросила — только чуть улыбнулась, и в этой улыбке было понимание, которое не требует слов. Она кивнула и отпила глоток чая. Замок потихоньку просыпался. Где-то наверху слышались шаги Миры, открывающей ставни, на кухне звякнула посуда, и я услышала, как Эста что-то негромко говорит Нэлле, и как та отвечает ей тихим, но бодрым голосом. За окном завтракал новый день — морозный, ясный, с лёгким инеем на траве и бледным солнцем, которое поднималось над крышами, и мне казалось, что воздух стал чуть легче, прозрачнее, будто сам замок выдохнул вместе со мной.