Мать Лавинии, леди Грей, держалась с непринужденной уверенностью человека, чьи пра-пра-пра-деды близко общались с королями.

— Конечно, вы можете сесть где хотите. Но откуда у вас такое странное желание?

Она вздохнула и отпустила девушек взмахом руки. Как только леди Грей оказалась достаточно далеко, чтобы не слышать их, Диана прошептала что-то насчет головной боли и сбежала в свою спальню. Призм проводил Лавинию и Уиллу к столику в самом конце зала. При этом он сумел, как это прекрасно умеют делать дворецкие, скрыть свое неодобрение их добровольным перемещением под бесстрастной маской, но в то же время каким-то образом все же дал понять о своих мыслях.

Заметив появление Лавинии и Уиллы, молодой ученый мистер Робертс вскочил на ноги. Он был худым, как бильярдный кий, и носил старомодный парик с косичкой. По краям из-под парика выбивались пряди его собственных рыжеватых волос, делая его похожим на одуванчик, который вот-вот облетит.

Уилла с удивлением заметила, что глаза мистера Робертса расширились и выражали благоговение. Это было странно потому, что ранее этим же днем, когда герцог представил ей ученого, он был совершенно невозмутим. Потом она поняла, что Робертс реагирует не на нее, а на подошедшего вслед за ней лорда Аларика.

— Добрый вечер, дамы, — сказал лорд Аларик, кланяясь. — Боюсь, нам придется обедать без моего брата. Как только стало известно, что мисс Белгрэйв ушла и не вернется до конца вечера, Норт решил, что иероглифы интересуют его не так сильно, как он думал.

— Лорд Аларик, позвольте представить вам мистера Робертса, — сказала Уилла.

Глаза ученого стали большими и круглыми, как блюдца. Было очевидно, что в университете очень хорошо приняли книги лорда Уайльда.

— Я… это большая честь для меня, — пробормотал ученый.

Интересно. Уилла ожидала, что мистер Робертс будет относиться к авторам популярных рассказов о путешествиях с пренебрежением. Но только не к этому автору. Робертс сообщил, что прочел все его книги до единой.

Уилла наблюдала за реакцией лорда Аларика на щедрые похвалы Робертса: он отвечал вежливо, но без живости в голосе. В сущности, казалось, что он надел на лицо бесстрастную маску. Лорд Аларик ведь сам написал эти книги, почему же ему так не хотелось рассказывать мистеру Робертсу «подлинную историю», скрывавшуюся за каким-то происшествием, имевшим место в Северной или Южной Америке? Но вместо того, чтобы рассказать, он заверил вежливым, но отстраненным тоном, что никакой «подлинной истории», кроме той, что он изложил на бумаге, не существует.

Мистер Робертс сел справа от Уиллы, по его лицу было видно, что ему не верится в такое счастье. Если Уилла решила, что лорд Аларик получил шрам в результате происшествия в туалете, то мистер Робертс, по-видимому, сделал собственный вывод о том, каким образом лорд его получил. И что бы ни говорил лорд Аларик, ученый не собирался менять свое мнение. Неожиданно для самой себя Уилла поняла, что доверяет автору. Негромкая, спокойная манера, с которой лорд Аларик подтверждал описанные в его книге события, вызвала у нее доверие. Пусть лорд Аларик ее раздражал, но он, похоже, говорил правду. Без цветистых выражений, без лишних персонажей, добавленных для драматического эффекта, без каннибалов. Что означало, что дочери миссионера тоже не существовало. При этой мысли Уилла испытала облегчение, в чем, конечно, не было никакой логики.

После того, как все четверо уселись, лорд Аларик посмотрел через стол на Уиллу и сказал:

— Мисс Ффинч, я очень рад, что вы пригласили меня присоединиться к вашему столу.

Это была явная провокация, ведь она его не приглашала. Провокационной была и хитрая улыбка, с которой он на нее смотрел. Уиллу учили не разговаривать через стол, поэтому она просто кивнула и повернулась к мистеру Робертсу:

— Меня очень заинтересовала ваша статья о египетских папирусных свитках, напечатанная в «Джентльмене мэгэзин». Мне интересно, продвинулись ли вы в расшифровке иероглифов?

Мистер Робертс посмотрел на нее с некоторой опаской.

— Вы читали мою статью в «Джентльмене мэгэзин»?

— Да. — Уилла решила говорить простыми словами, потому что, кажется, даже у известных ученых есть трудности с пониманием английского языка. — Вы смогли продвинуться в чтении свитков?

Мистер Робертс нахмурился.

— Не может быть, чтобы дам благородного происхождения интересовали вопросы древнеегипетской филологии. Я думал, вы хотели расспросить меня о моих поездках в Египет. — Он повернулся к лорду Аларику: — Ваша светлость, вы со мной согласны?

— Я думал, что вы будете рады интересной беседе с любым, кто хотя бы немного знаком с вашей работой. — Лорд Аларик покосился на Уиллу, в его глазах блеснули веселые огоньки. — Уверен, это гораздо легче, чем разговаривать с людьми, хвастающимися тем, что не прочли ни одной страницы моих книг.

Уилла сдержала усмешку.

После столь откровенной похвалы ученый преодолел свое нежелание обсуждать иероглифы с дамами и признался, что, как ему кажется, он сделал несколько важных открытий.

— Самый спорный вопрос, представляет ли каждый отдельный иероглиф звук или понятие.

— А вы как считаете? — спросила Уилла.

Мистер Робертс выпятил грудь, как молодой петух, и посмотрел мимо Уиллы на лорда Аларика.

— Я пришел к выводу, что каждый иероглиф обозначает понятие.

— Вы могли бы показать нам пример иероглифа? — спросила Лавиния. — Должна признаться, на выставке папирусов я не очень внимательно на них смотрела.

— К сожалению, у меня нет возможности его нарисовать, — ответил мистер Робертс.

Выражение его лица говорило, что, по его мнению, женщины все равно не в состоянии разгадывать такие загадки.

— Не важно. — Лорд Аларик поднял глубокую тарелку с супом из зеленого горошка и вылил немного густой зеленой жидкости на стоявшую под ней белую мелкую тарелку. — Нарисуйте здесь иероглиф.

Мистер Робертс взял нож и нарисовал какую-то фигуру.

— О, я знаю, что это! — воскликнула Лавиния. — Это золотой идол, вроде того, которым они поклонялись. Младенец. Да, точно, это младенец. В короне!

Это говорило только о воображении Лавинии. Уилла не видела младенца. Да и короны. Лорд Аларик нахмурился, вероятно потому, что он смотрел на изображение сбоку.

— Это лебедь? — спросил он.

— Очень близко к этому. — Мистер Робертс повернулся к Уилле.

— Это утка, — сказала она. — Признаться, хотя меня восхищает ваше умение рисовать — и ваше, и древних египтян, — я не могу себе представить, какую концепцию могла выражать утка.

— Я работаю над гипотезой, что поскольку утки любят своих детей, этот образ означает «сын».

Над столом повисло молчание. Наконец лорд Аларик сказал:

— Мисс Ффинч, что вы думаете о предположении мистера Робертса?

— Мне не совсем понятны рассуждения мистера Робертса. — Уилла отбросила правила поведения за столом, предписанные этикетом, чтобы ответить напрямую лорду Аларику. — Но, возможно, это потому, что я не так много, как он, знаю об этом виде.

— Не думаю, что более глубокое изучение уток тут поможет, — медленно произнес лорд Аларик. — Даже если не брать в расчет животных, неизвестных древним египтянам, на родительскую привязанность могут указывать множество иероглифов с животными.

Мистер Робертс быстро заморгал.

— В древности утки особенно славились своей заботой о потомстве.

— На выставке свитков в Британском музее я видела много котов, — вмешалась в разговор Уилла. — Как вы думаете, сэр, что они обозначают?

Мистер Робертс еще и с мыслями не успел собраться, как лорд Аларик сказал:

— Я голосую за «дочь».

— У нас в конюшне есть кот, у него детей, наверное, сотни, но он всех их терпеть не может, — сказала Лавиния. — Даже кошки заботятся о своих котятах только до тех пор, пока они не поймают свою первую мышь, и это противоречит вашему предположению, лорд Аларик.

Такой поворот разговора, казалось, привел мистера Робертса в замешательство.

— На древнегреческом слово «утка» звучит…

Лорд Аларик его перебил:

— Леди, а вы знаете, что утка может делать вид, что она ранена, чтобы отвлечь лису от своего гнезда? Эта птица рискует быть съеденной, но ценит жизнь своего потомства дороже своей собственной.

Кажется, он переметнулся на противоположную сторону, с раздражением подумала Уилла. Этот спор для него — просто игра.

— Я читала про такое поведение, — сказала она. — Однако мистер Робертс не говорил, что утка ассоциируется с идеей жертвы. Он сказал конкретно о сыне, значит, думаю, у него есть и другие основания так полагать.

Страдальческое выражение на лице мистера Робертса выдавало, что этот разговор ему не нравится, как бы уважительно Уилла ни высказывалась. Но она к этому привыкла; порой джентльменам требовалось добрых полчаса, чтобы избавиться от заблуждения, что дополнительная часть тела, которой обладают мужчины, означает, что у них очень большой мозг. Это было одной из причин, по которым Уилла и Лавиния решили во время сезона только задавать вопросы, но не спорить с поклонниками, ведь мужчины, что до ужаса раздражало, боятся оказаться неправыми. Она одарила мистера Робертса еще одной одобрительной улыбкой.

— Я надеюсь, что мы не ставим вас в неловкое положение, обсуждая вашу интригующую гипотезу?

— Уилла всегда ставит знающих джентльменов в неловкое положение, — заметила Лавиния. — И что бы наша классная дама ни говорила, она не меняется.

Не обращая внимания на слова Лавинии, Уилла продолжала:

— Объясните, пожалуйста, почему утка ассоциируется у вас с сыном?

Лорд Аларик откинулся на спинку стула и наблюдал за ней с легкой улыбкой, которая почему-то выводила Уиллу из равновесия. На самом деле от его улыбки у нее возникло теплое чувство в груди и в животе, а это… это никуда не годилось. Она не подвержена влиянию мужчин!

Мистер Робертс, в свою очередь, казалось, все еще не мог смириться с мыслью, что его выводы подвергают сомнению две женщины.

— Кажется, вы собирались сказать что-то про слово «утка» на греческом? — подсказала Уилла. — Я правильно думаю, что это «Пенелопа»?

Лорд Аларик издал короткий смешок.

— Что же за классная дама у вас была?

— Вы спрашиваете, не принадлежим ли мы с Уиллой к «Обществу синего чулка»? — поинтересовалась Лавиния. — Нас бы туда никогда не приняли, мы слишком любим танцевать, а я, например, еще и очень легкомысленная.

Уилла боролась с непреодолимым желанием пнуть лорда Аларика ногой под столом или сделать так, чтобы он подумал, что она знает греческий. Хотя на самом деле она его не знала.

— Я не читаю на греческом, — призналась она. — Но знаю, что персонаж из греческой мифологии Икарий рассердился, что его старший ребенок оказался женского пола, и бросил новорожденную дочь в реку, чтобы она утонула. Но ее спасло семейство уток. Поэтому я подумала, что имя Пенелопа означает «утка».

— Хорошая история, — сказала Лавиния. — Так и представляю, как взволнованное семейство уток поддерживает малышку на плаву, постоянно ныряя и крякая.

— Из всех, кого я знаю, Лавиния — наверное, единственный человек, способный написать пьесу, подобную той, к которой вы отнеслись с таким пренебрежением, — сказала Уилла. — У нее очень богатое воображение.

Лорд Аларик усмехнулся.

— Мисс Грей, не вы ли автор позорного фарса под названием «Влюбленный Уайльд»?

— Ах, хотела бы я, чтобы это было так, — вздохнула Лавиния. — Потому что тогда моя мать была бы просто вынуждена позволить нам посмотреть спектакль, не так ли?

Мистер Робертс переводил ошарашенный взгляд с одного на другую.

— Полагаю, в этом случае леди Грей не сочла бы за оскорбление вашей невинности прослушивание волнующих стихов, ведь они были бы вашего же сочинения, — согласился лорд Аларик.

Он отвечал Лавинии, но смотрел на Уиллу. Она оторвала от него взгляд — сделать это оказалось труднее, чем должно было быть, — и снова повернулась к ученому:

— Мистер Робертс, если вы не против, что я снова вас спрашиваю, как история с Пенелопой и утками повлияла на ваши размышления над египетскими иероглифами?