Уилла была шокирована собственным разочарованием, когда Аларик не вернул ей медальон с очередным неприличным посланием. Ей бы следовало испытать облегчение оттого, что он прекратил эту игру до того, как остальные гости обратили бы внимание на лакея, курсирующего туда и обратно.

Вернувшись в свою комнату, Уилла приняла глубокую ванну с теплой водой, а потом искупала и Душку. Маленькая зверушка плавала кругами — над водой торчал только носик — и ждала, пока Уилла бросит ей горошины, чтобы нырнуть за ними. Когда Душке надоело играть, Уилла отнесла ее в кровать и вытирала полотенцем до тех пор, пока ее хвост не стал пушистым. Душка взмахнула хвостом, как страусиным пером, и в этот момент Ганнибал с глухим стуком запрыгнул на кровать. Прежде кот шипел всякий раз, когда Уилла приближалась к углу комнаты, который он стал считать своим, или к балконной двери, если он был на балконе. Сейчас же он злобно смотрел на Уиллу, прищурив глаза.

— Ох, ради бога, — сказала Уилла, — я не собираюсь причинять вред твоему малышу, зачем мне это?

Ганнибал выставил вперед лапу. Уилла не двинулась с места. Все еще свирепо глядя на нее, он изогнул шею, схватил Душку за шкирку, спрыгнул с кровати и потопал к корзинке. Там он демонстративно свернулся вокруг Душки и начал облизывать ее голову, все еще поглядывая на Уиллу глазами-щелочками. Уилла расхохоталась. Ее со всех сторон окружили опекающие самцы! Нелепые опекающие самцы!

Когда объявили ужин, Уилла взяла Парта под руку и повела в столовую. Ей надоела жеманная лесть ее поклонников. Но что еще важнее, когда она с ними флиртовала, Аларик не проявлял никакой реакции. Однако когда она разговаривала с его старым другом, глаза Аларика словно метали молнии. В беседе с Партом Уилле не было необходимости изображать интерес: после того, как он рассказал ей о покупке печально известной фабрики кружев, темы их разговоров варьировались от обсуждения идей Жан-Жака Руссо до исследования территорий к западу от реки Огайо в Америке, а также до войны Британии с американскими колониями. К ее удивлению, Норт сел рядом с ними и принял участие в разговоре о войне. Он проявлял живой и осмысленный интерес к столкновениям британцев с американскими войсками. По его мнению, проблема заключалась в том, что британцы сражались там не за свою территорию. Они набрали в свои ряды много гессенцев, немецких наемников.

Чем дольше компания вела свою беседу, тем сильнее хмурился Аларик. Но присоединиться к ним не было никакой возможности — со всех сторон его окружили поклонницы, которые хотели говорить только о его книгах.

Уилла не удивилась, когда поздно вечером, после того как замок затих, в ее дверь постучали. Душка, которой все было интересно, побежала прямиком к двери, а за ней и Уилла, не потрудившись даже накинуть халат. Как и следовало ожидать, в темном коридоре стоял Аларик.

— Доставка мокриц. И одного медальона.

Уилла втянула его в комнату и закрыла дверь. Он положил мокриц на пол перед радостной Душкой и подошел к умывальнику, чтобы вымыть руки.

— Что вам больше нравится во всех тех предложениях, которые вы получили: комплименты или преклонение колен?

— Преклонение колен. Не так уж часто мужчины признают, как важны в их жизни женщины.

Аларик повернулся, его брови поползли вверх.

— Как именно важны?

— Если вы сами этого не знаете, я вам точно не помощник, — ответила Уилла. — Не думаю, что в последние несколько лет вы проводили много времени с леди.

— Не проводил. И это касается в том числе и Пруденс, что бы она себе ни думала.

Пруденс не была леди.

— Вы собираетесь посмотреть ее пьесу?

Он поморщился.

— Нет. Наоборот. Я намерен добиться, чтобы ее сняли со сцены.

— Неужели вам не любопытно?

— Нет. — Аларик приблизился к ней с непринужденной грацией большого дикого кота. — Мне рассказали, что Пруденс изобразила меня человеком, который так боится воды, что не смог спасти из реки тонущую дочку миссионера.

Он сказал это таким оскорбленным тоном, что Уилла невольно рассмеялась.

— Когда вы помогали спасти Ганнибала, у вас не было никаких признаков водобоязни, — заметила она.

— Я предпочитаю держаться на почтительном расстоянии от крокодилов, но чтобы я боялся воды как таковой? Нет.

— Хотела бы я посмотреть этот спектакль, — сказала Уилла. — Судя по тому, что я слышала, в пьесе есть не одна, а две сцены, в которых вы не смогли спасти дочь миссионера.

— Сначала от наводнения, потом от каннибалов, — подсказал Аларик, хмурясь.

Уилла кивнула. Аларик был таким мужчиной, в котором любая женщина инстинктивно почувствовала бы защитника. Чтобы защитить тех, кого он любит, Аларик в любой момент готов был пустить в ход свою силу и сдерживаемую агрессию. Это навело Уиллу на мысль, что Пруденс нарочно состряпала свою пьесу так, чтобы представить его в ложном свете. Но это говорило о том, что Пруденс его не любила, а ненавидела.

— Я начинаю задаваться вопросом, не написала ли Пруденс свою пьесу в качестве мести, — сказала Уилла, размышляя вслух. — Может быть, она хотела, чтобы этот образ вас опозорил, чтобы у зрителей сложилось впечатление, что лорд Уайльд — не герой, а трус. Но вместо этого…

— Результат оказался противоположным, и она сделала меня самым знаменитым исследователем в Англии! — У Аларика вырвался короткий резкий смешок. — Этой чертовой славой я обязан женщине, которая пыталась меня погубить.

Как это похоже на него — смеяться там, где большинство мужчин пришли бы в дикую ярость. Конечно, его абсолютно не волновало, считают ли его трусом незнакомые люди или нет. Он знал себя и свои сильные качества. От этой его уверенности Уилла почувствовала слабость в коленях. Мерцающие отблески пламени свечи, стоявшей на ее туалетном столике, играли на его скулах и придавали его волосам рыжеватый оттенок. Зачем мужчины вообще носят парики?

— Эви, — мягко произнес Аларик, — если вы будете вот так на меня смотреть, я уложу вас в эту постель и пошлю к черту мое решение не позволить вам меня соблазнить.

— Позволить мне соблазнить вас? — воскликнула Уилла. — У меня ничего подобного и в мыслях нет!

Он покачал головой.

— Это не имеет значения. Вы это делаете, даже не прикладывая особых усилий. Могу я поцеловать вас на прощание и пожелать спокойной ночи?

В его хрипловатом голосе явственно прозвучали эротичные нотки, и тело Уиллы охватил жар, концентрируясь сзади на шее, между ног и на пиках грудей — всех тех местах, которые жаждали его ласки. Осознание того, что Аларик не приблизится к ней, если она сама ему не разрешит, каким-то образом делало ее ощущения еще более эротичными. Стыдливость кричала: только не здесь, не в ее спальне, где она уязвима. Но Уилла отмахнулась от ее голоса. Ей было все равно, что они не женаты и даже не помолвлены по-настоящему. Аларик выглядел голодным, как человек, который не ел несколько дней, и как будто никто во всем мире, кроме нее, не может утолить этот голод. Уилла никогда не видела такого голода ни у одного из четырнадцати мужчин, сделавших ей предложение.

Аларик прочел ее ответ по ее лицу. Он притянул ее в свои объятия, наклонил голову и легко коснулся ее губ своими. В этот миг Уилла вдруг поняла, что поцелуи подобны растопке для огня, которому только еще предстоит разгореться. Когда она приоткрыла рот, от искры занялся огонь. Когда язык Аларика вторгся в ее рот, пламя разгорелось так, что грозило превратиться в костер и выйти из-под контроля. Чтобы устоять, она схватилась за его плечи. Незнакомые ощущения наполняли ее быстрее, чем она успевала дать им определение: желание, голод, нежность. Вплотную к ее телу пульсировала горячая твердая плоть, обжигая ее сквозь ткань ночной сорочки. Позже, много поцелуев спустя, Уилла смотрела на Аларика и молчала, эмоции, новые для нее, подступили к горлу, так что она не могла и не хотела говорить. Она желала того, о чем нельзя сказать вслух. Она хотела провести языком по суровой линии его скул. Ей хотелось заставить его стонать. Она хотела уничтожить все следы лорда Уайльда и сделать так, чтобы стоящий перед ней мужчина был полностью Алариком, целиком ее, только ее. Ни о чем из этого нельзя было сказать вслух, и эти мысли крутились у нее в голове в тумане желания и обладания. Аларик проложил дорожку поцелуев вниз по ее шее, и Уилла наклонила голову вбок, позволяя его губам двигаться, куда они хотят. Он сдвинул вниз широкий ворот ее ночной сорочки и стал целовать ее плечо. Уилла затрепетала. Аларик потянул ночную сорочку еще ниже и издал низкий грудной звук. Открылись ее груди, и оба, Уилла и Аларик, воззрились на них, как будто удивляясь.

— Поцелуйте меня, — прошептала Уилла.

Лицо Аларика выражало нечто среднее между благоговением и острым желанием.

— Я не смею, — пробормотал он низким голосом. Он снова подтянул вверх ее ночную сорочку и крепко, с яростной силой обнял Уиллу. Его губы набросились на ее губы в требовательном, собственническом поцелуе, у Уиллы путались мысли, ее разум словно рассыпался на кусочки жара, света и желания.

— Вы так прекрасны! — в тишине спальни голос Аларика показался резким. Он отстранился от Уиллы. Она попыталась посмотреть на себя его глазами: волосы спутаны и рассыпались по плечам, словно у какой-то распутницы, кожа блестит в свете свечи. — Днем вы скромная и рассудительная, но на самом деле вы не скромница, правда?

— Боюсь, что так, — призналась Уилла. Она провела пальцем вдоль белой полоски шрама на его щеке. — Думаю, я унаследовала от отца грубоватое чувство юмора. Помню, как он хохотал, а мать лупила его по голове веером.

В глазах Аларика сквозил вопрос, но он не произнес его вслух. Да в этом и не было нужды, все в Уилле откликалось на его желание. Ни слова не говоря, Уилла слегка повела плечами, и ее расстегнутая ночная сорочка снова сползла вниз. Видя выражение глаз Аларика, Уилла дала ей сползти еще ниже, пока тонкая ткань не собралась складками на уровне ее локтей и талии. На долгое мгновение в комнате повисло молчание. Потом Аларик посмотрел сначала на ее груди, потом снова ей в глаза.

— Вы уверены?

Она глубоко вздохнула, трепеща от удовольствия от неприкрытого желания в его взгляде, потом уверенно сказала:

— Да, Аларик, да.

Он со сдавленным стоном потянулся к ней, обхватил ладонями ее груди. Потер шершавыми пальцами ее соски, воспламеняя ее кровь, и застонал вслед за ее стоном. Когда он провел одной рукой по округлости ее груди и приник губами к коже, к которой никогда не прикасался никто, кроме самой Уиллы, она задрожала, как ива на ветру. Его горячие, чувственные губы обжигали, внутри у Уиллы все переворачивалось, разум покинул ее, ускользнул неизвестно куда. Какая-то другая женщина, не она, погрузила пальцы в густые волосы Аларика. И уставилась на пуговицы его жилета, когда он целовал ее грудь. Впервые в жизни ее разум молчал, у него не было слов. Аларик ласкал ее грудь губами и языком, и по ее телу, вверх по ногам, пробежала восхитительная дрожь — она снова и снова накатывала волнами, постепенно нарастая. Она перестала гладить его по голове, ее пальцы крепко сжались, удерживая его голову на месте, чтобы он продолжал делать те безумные, немыслимые вещи, которые вызывали у нее желание покориться ему. Отдать ему свое тело, всю себя. Аларик это почувствовал. Она это знала, и он знал. Он поднял голову и встретился с ней взглядом. Уилла не могла подобрать слов. Возможно, слов, чтобы описать это пьянящее, восхитительное наслаждение, и не существовало. Взгляд Аларика был горячим, яростным… и серьезным.

— Наша помолвка… она настоящая?

Его взгляд разжег в крови Уиллы эротический огонь. Она подумала, что, должно быть, это и есть сумасшествие: когда женщина отбрасывает все приличия и правила, делавшие ее жизнь такой, какой она была. Все правила, которые определяли ее как целомудренную и разумную леди. В ее голове вертелось слово «помолвка», и она пыталась связать его с желанием, чувством обладания, с тем, как Аларик на нее смотрел, словно готов был проглотить ее целиком. Если она кивнет, он ни за что не отступится. Она станет леди Аларик Уайльд и останется ею до конца своих дней. Она перестанет быть просто Уиллой, она станет Эви. Он затянет ее в свой мир, где он живет под всеобщим вниманием и окружен славой.

Аларик почувствовал перемену в Уилле еще до того, как она заговорила. Нет, она не вздрогнула, не поморщилась, но ее тело стало подавать другие сигналы: она отстранилась от него, внешне не шелохнувшись, будто охладела.

Она боится. Хотя, если бы он ей это сказал, она бы рассердилась. Вполне возможно, что и правильно делает. Аларик не представлял, как ему избавиться от поклонниц, появившихся у него из-за пьесы «Влюбленный Уайльд». Уилла точно не захочет жить в доме, из которого постепенно, один за другим, пропадают кирпичи, а клумбы лишаются цветов.

Аларик убрал руку с ее груди, потому что Уилла — его Уилла — заслуживает большего, чем быть просто соблазненной. Он хотел, чтобы она выбрала его по собственной воле, будучи свободной в своем выборе и в ясном сознании.

Он подтянул верх ночной сорочки обратно на ее плечи и стал целовать Уиллу очень сосредоточенно. Он хотел, чтобы она поняла, что даже если в доме и не хватает нескольких кирпичей, то это не имеет никакого значения, ведь они будут жить вместе под крышей этого дома.

Позже, оторвавшись от ее губ, он прошептал:

— Я велю каждый год сажать новые кусты роз.

— Что? — пробормотала она, ловя ртом воздух. Она вся трепетала в его объятиях — ее обуревало неистовое пламя страсти.

— У меня в поместье будет постоянно жить каменщик, — пообещал Аларик. Он положил руку на ее ягодицы и крепко прижал ее к своей жаждущей возбужденной плоти. — Я прикрою эту пьесу и никогда больше не напишу ни одной книги.

Обещания, вылетающие из его рта, удивляли его самого. И все же он чувствовал, что они правильные. Он никогда не писал книги ради тех, кто покупает медальоны с его именем и видит в нем романтического героя. Если уж на то пошло, он даже не подозревал об их существовании. Его истинным читателям нравились рассказы о дальних странах и экзотических обычаях. Их интересовал мир, а не он сам.

— Что вы сказали насчет каменщика? — спросила Уилла, растягивая слова: ее голос звучал сонно, а пальцы скользили по его спине.

Аларик думал про себя, что если он сейчас снимет жилет, то это не будет означать, что он ее соблазняет. И если снимет рубашку. Это будет… это будет галантно. Она сама просила его об этом без слов.

Он отступил назад, сорвал с себя жилет и стянул рубашку, и даже это показалось ему слишком долгим. Он заключил ее в плен своих рук и стал целовать чувственными, обжигающими поцелуями. Его поцелуи делали все, что хотело сделать его тело, — исследовали, ласкали ее, говорили с ней. Любили ее. Последнюю мысль Аларик отбросил.

— Это очень неприлично, — ахнула Уилла.

— С вами мне нравится вести себя неприлично, — прошептал он.

Она по-прежнему водила пальцами по его спине. Аларик был крупнее большинства англичан — физические нагрузки сделали его плечи шире. Он карабкался по горам, прорубал себе дорогу в непроходимых джунглях, проплывал под парусом через ураган. Активные движения изменили его тело.

— И вам, Эви, нравится неприличие, — добавил он.

Уилла положила руки ему на грудь, а ее темные ресницы опустились на ее щеки.

— Вы впервые видите обнаженного мужчину? — спросил Аларик.

Ее длинные, загибающиеся на концах ресницы затрепетали. При таком освещении ее глаза казались темнее колокольчиков, с которыми их обычно сравнивали. Но, возможно, дело было не в освещении, а в сильном желании.

— Да, — сказала Уилла. — Мне жаль, что первая обнаженная мужская грудь, которую я увидела, такая ущербная, с дефектом.

Аларик засмеялся.

Она легко провела пальцами по белому шраму, пересекающему его талию.

— Как появился этот шрам?

Аларик пожал плечами.

— Он от удара хлыстом. Разъяренный моряк успел ударить меня до того, как я сумел его обезоружить.

Уилла нашла еще один шрам.

— А этот?

Этот шрам был таким давним, что уже успел побелеть и стать плоским. Аларик не смог вспомнить его происхождение, потому что его разум был охвачен волной острого желания.

— Могу я доставить вам наслаждение? — прошептал он, поднимая ее подбородок и целуя в губы.

— Вы и так доставляете мне наслаждение.

Теперь ее глаза снова стали светлее, как летнее небо.

— Я хочу завладеть вами, — произнес он тихим голосом.

Уилла замерла, как олень, застигнутый врасплох лучом света от фонаря.

— Не в том смысле. — Он желал ее так сильно, что его тело жаждало взять ее самым примитивным образом, сделать ее своей. — То есть я хочу завладеть вами и в этом смысле тоже… но я этого не сделаю, пока вы не согласитесь стать моей женой.

Слово «любовь» снова промелькнуло в его голове, но он его отбросил. Уилла не поняла, что он хотел сказать, упоминая каменщиков и кусты роз. Она понятия не имела, что ради нее он бы отказался от всего этого. Ради нее — с легкостью.

Он заключил ее в объятия, и Уилла вскрикнула от неожиданности. Но когда он положил ее на кровать, она не протестовала. Уилла казалась хрупкой, но внешность обманчива. Она выглядела благопристойной, но она такой не была. Она выглядела так, будто сильный порыв ветра мог свалить ее с ног, но Аларик подозревал, что она проживет до девяноста лет, а то и дольше.

Его руки скользнули вверх по ее ногам. Как и руки, ее ноги были стройными, а кожа, всегда скрытая от солнца, очень нежной. Уилла издала приглушенный звук, ее бедра затрепетали под его прикосновениями. Аларик сдержал усмешку и поцеловал ее левое колено. Потом правое, чтобы не обделять его. Потом чуть выше. У Уиллы вырвался почти неслышный стон, но это не было похоже на возражение, поэтому Аларик продолжил. Он достиг той части внутренней стороны бедра, где начинался застенчивый изгиб внутрь.