Технорук лесопункта Сергей Павлович Пелевин в этот день ездил по вызову главного инженера в леспромхоз и вернулся в Снежный поздно.

Дом, где он жил, когда-то был на окраине посёлка и только в прошлом году очутился в самом центре, окружённый такими же двухквартирными бревенчатыми домиками, ещё не успевшими потемнеть от дождей и ветров?

С каждым годом лес отступал всё дальше, давая место человеческому жилью, и уже не угрюмый шум вековых слей, а весёлое гудение проводов и звонкие голоса паровозов слышались в долгие зимние вечера в этом некогда глухом и безлюдном краю.

Всего лишь полтора года назад приехал Пелевин в Снежный, но по праву считал себя старожилом, ибо большинство рабочих, составлявших ныне постоянный кадр лесопункта, прибыло и осело здесь совсем недавно — перед началом осенне-зимнего сезона. Да и сам посёлок тоже разросся на глазах Пелевина.

Не вдруг и не случайно стал Снежный крупнейшим в Крутогорском леспромхозе механизированным лесопунктом, своеобразным центром огромного района, с прочно заложенным индустриальным будущим. Исподволь готовился он к тому крутому перевороту, который произошёл нынче осенью и который, несмотря на первые успехи, до сих пор не был до конца завершён. Как технический руководитель, Пелевин понимал, что предстоит большая и кропотливая работа по освоению новых форм организации труда. Очевидно, потому, что он являлся ещё и партийным руководителем, мысли его постоянно забегали вперёд, не ограничиваясь повседневными заботами. Узнав в леспромхозе, что в Снежном скоро предстоит создать ещё пятый механизированный мастерский участок, Сергей Павлович не только не огорчился в предвидении новых забот и трудностей, а с радостью воспринял это задание, теперь уже окончательно уверовав в близкое превращение лесопункта в мощный лесозаготовительный комбинат. Сознание ответственности за свою работу помогало Пелевину думать и действовать более активно и целеустремлённо, чем в то время, когда он служил в аппарате треста и имел не столь широкий круг обязанностей. В конце концов, именно о такой жизни, напряжённой, трудной и радостной, мечтал он всегда — на школьной скамье, в техникуме, в тяжёлые фронтовые дни…

Торопливо шагая по освещенной улице к дому, Сергей Павлович размышлял о том, что зима в этом году выдалась особенная — ранняя и почти бесснежная, и надо дорожить каждым днём, чтобы до январских морозов и метелей выполнить по меньшей мере две трети сезонного плана. Вспомнился разговор с главным инженером, с которым Пелевину довелось работать в производственном отделе треста. Они уважали друг друга и потому не стеснялись говорить правду в лицо.

Как всегда, инженер прежде всего спросил, что пишет Пелевину Соня, когда обещает приехать, не забывает ли Пелевин в своих письмах передавать ей от него, инженера, поклон и т. д. Его интерес к личным делам технорука был вполне законным, поскольку именно он познакомил Пелевина два года назад с учительницей Соней; обычно Сергей Павлович охотно и даже с увлечением удовлетворял любопытство товарища, но на сей раз те же самые вопросы показались ему назойливыми и неуместными. Буркнув что-то в ответ, Пелевин сейчас же начал рассказывать о нуждах лесопункта. Вскоре разговор принял сугубо официальный характер и закончился жёстким выговором за плохое использование механизмов. Только в кабинете директора, услышав о пятом потоке, Сергей Павлович позабыл о причине, испортившей ему настроение, и затем всю дорогу был возбуждённо весел, словно в леспромхозе получил не выговор, а благодарность.

«Да, пора давать лес в полную меру. Главный инженер прав: мы до сих пор только требовали с людей, а учили их плохо. Да и требовали, признаться, недостаточно. Необходимо повысить сознание ответственности в каждом рабочем, наладить повседневную учёбу. А главное — разжечь в людях дух соревнования, и тогда непременно вскроются те дополнительные резервы, о которых мы пока только догадываемся. Сами люди отыщут эти резервы и подскажут нам, руководителям, новые формы соревнования… Зря я, между прочим, в контору не заглянул, надо бы узнать, как сегодня Зотов поработал. Не знаю, право, как быть — сразу сказать ему, что решено на учёбу его послать, или пока не говорить? Пожалуй, за обиду старик сочтёт, сгоряча может и от учёбы, и от работы отказаться. Он такой…», — невольно улыбнувшись, подумал Пелевин, обметая возле своего крыльца запорошённые снегом валенки.

В смежной половине дома жил начальник лесопункта Григорий Александрович Разгулов, но огня в его квартире не было видно, и Пелевин решил отложить разговор с начальником на завтра. Как-то отнесётся Разгулов к известию о пятом потоке — с обычной ли самоуверенностью и готовностью взяться за любое, хотя бы и заведомо труднейшее дело, или же станет протестовать и возмущаться? Зная его вспыльчивый, неровный характер, Пелевин не мог сейчас предугадать, обрадует или огорчит начальника привезённая им весть, но всё-таки почему-то решил, что обрадует.

В Снежном Сергей Павлович долгое время жил один, занимая те же две просторные комнаты, в которых некогда проживал с семьёй его предшественник. В первые недели, осваиваясь с делами, он почти не замечал неудобств одинокой жизни, но уже через полгода она стала его тяготить. Разумеется, причина заключалась не в том, что ему приходилось трижды в день ходить в столовую, самому заботиться о разных домашних мелочах, приглашать посторонних людей мыть полы, — всё это было привычно Пелевину со студенческих времён и отнюдь не нарушало душевного равновесия. Надежда на скорый приезд Сони помогала ему переносить многие бытовые неудобства с чувством юмора. Впрочем, готовясь к появлению в доме женщины, он постарался сделать квартиру уютной и даже обзавёлся кухонной посудой. Когда же Соня в третий раз отложила свой приезд на неопределённый срок, Пелевин не выдержал и вызвал мать в Снежный. Она жила перед тем у младшей дочери и собиралась переехать к старшему сыну Ивану, однако, письмо Сергея изменило её намерения. В сентябре она была уже в Снежном. Теперь, как бы поздно ни возвращался Пелевин из лесу, он всегда находил дома и вкусный обед, и горячий чай, а главное — заботливость и участие, которых так недоставало ему прежде.

Повидимому, и сегодня мать долго ждала Сергея, но, утомившись, прилегла на диване, да так и заснула, не сняв даже передника. Пелевин осторожно накрыл её старинной тяжёлой шалью, бесшумно разделся и протянул над плитой озябшие руки. Приятный запах пищи, стоявшей на плите, не вызвал у него аппетита, хотя он не ел с самого утра. Зато чаю с удовольствием выпил подряд четыре стакана. Висевшие на стене ходики показывали половину одиннадцатого. В этот час Сергей Павлович обычно читал или готовился к очередному политзанятию, но сейчас его не тянуло к письменному столу. «Устал, наверно, — усмехнулся он. — Эти поездки для меня всегда хуже самой напряжённой работы в лесу. А может, просто раскис после взбучки у главного инженера? Этого ещё недоставало!».

Он поискал глазами свежие газеты и, обнаружив их на посудной полке, с улыбкой взглянул на мать. «Ну, конечно, всё самое нужное она кладёт на свою полку…». Затем, обвернув лампочку бумагой так, чтобы свет не беспокоил спящую, Пелевин углубился в чтение.

Его внимание привлёк огромный, через всю полосу, заголовок: «Больше леса родной стране!». Сергей Павлович прочитал статью и потом долго сидел неподвижно, устремив сощуренные глаза в одну точку. Это была его манера — прочесть и тут же, с газетой в руках, мысленно повторить и накрепко запомнить всё самое важное из прочитанного. Его несколько суховатое, тонко очерченное лицо, с приподнятыми бровями, выглядело в такие минуты строже и вместе с тем становилось светлее, будто освещенное изнутри какой-то необычной, хорошей мыслью.

«Да, стране нужен лес, очень нужен. Не меньше, чем уголь или металл. Подумать только: нашего леса ждут строители Сталинграда, шахтёры Донбасса, строители гидростанций на Волге и на Днепре! Им дорог каждый лишний кубометр, а мы здесь ежедневно не додаём сотни кубометров. Этому не может быть оправдания. Впрочем, никто, кажется, и не собирается оправдываться. Даже перед самим собой…».

Пелевин медленно перевернул страницу. Теперь он читал каждую заметку: «Предпраздничная вахта металлургов», «Новый город на Волге», «Машиностроители перевыполнили свои обязательства», «Честным трудом будем крепить дело мира». Не одна область — вся страна предстала перед Пелевиным на страницах газеты, и он уже не мог оторваться от неё. Всюду шло великое созидание. Как бы далеко ни находились те места и люди, о которых рассказывалось в газете, Пелевин воспринимал каждое известие о них с такой же радостью и волнением, как если бы читал об успехах своих, снежнянских, лесозаготовителей. Он был убеждён, что придёт время; когда и о них слава разнесётся по всей области, а, может быть, и по всему Союзу… Но сейчас было обидно и неловко от сознания, что Снежный в долгу перед страной. Отложив газету, Пелевин снова задумался.

Стук в дверь прервал его размышления.

Окутанный морозным облаком, вошёл Прокопий Иванович. Был он теперь не в рабочей телогрейке, а в длинном, старинного покроя, пальто, наглухо застёгнутом на огромные пуговицы. Старик, видимо, чувствовал себя в нём стеснённо и неуклюже, так как надевал пальто редко, только по праздникам. Плотно притворив дверь, он отряхнулся, снял высокую барашковую шапку, и смущённо разглаживая ребром ладони короткие жестковатые усы, прошёл к столу.

— Добрый вечер, Сергей Павлович. Извини, что в поздний час беспокою, не утерпел — дай, думаю, загляну на огонёк. Я ведь тебя приметил давеча, как ты со станции шёл. В леспромхозе побывал?

— В леспромхозе. Да ты разденься, у нас тепло. Может, чайку выпьешь? Я налью стаканчик, — предложил Пелевин, обрадованный и вместе с тем удивлённый приходом Зотова. «Неспроста он явился в поздний час. Наверно, на участке что-нибудь случилось».

— Спасибо. Пальто я, пожалуй, сниму, что-то тяжеловато в нём с непривычки. А насчёт чаю, Павлыч, не беспокойся, я ведь только что от своего самовара.

Скинув с плеч пальто, Прокопий Иванович облегчённо передохнул, присел на краешек стула.

— Ну, что нового в леспромхозе? Поведай, ежели не секрет.

— В нашем деле всё на виду, — улыбнулся Пелевин. — Областную газету, полагаю, каждый день читаешь, там и о нас упоминают. Только вот похвалить что-то не торопятся, всё больше поругивают, верно?

— Не хвалят, верно, — согласился Прокопий Иванович. — Однако и ругают не так чтобы очень…

— А зря. Хорошая ругань иногда тоже помогает. Мне сегодня, между прочим, здорово попало от начальства. Главное, мне и крыть нечем, потому что сводки мы им каждый день посылаем, а в них, сам знаешь, одни прорехи, кубометров маловато показано.

— Скоро больше начнём показывать, Сергей Павлович, — нахмурясь, сказал мастер и жилистой ладонью медленно разгладил скатерть. — Они, что же, хотят, чтобы мы сразу рекорды давали?

— Почему — сразу? — живо возразил Пелевин; его серые глаза вдруг заметно потемнели. — Поточным методом мы уже второй месяц работаем, а техника у нас и до этого была. Пора бы уж кое-чему научиться. У Панкратова вон рекордсменов нет, а комплексная выработка до трёх с половиной кубометров доходит. Значит, не в рекордах дело, так ведь?

— Панкратов нам теперь не указ, даром что он недавно с курсов, — глуховато проговорил Прокопий Иванович. — У Селезнева и Попова выработка на одного человека не меньше.

— Правильно. Очень хорошо. Но у Панкратова срывов не бывает, он изо дня в день наращивает темпы, — с явным вызовом сказал Пелевин.

— Другие тоже не пятятся… Да и я, кажись, с мёртвой точки сдвинулся. Сегодня при трёх тракторах сто сорок кубометров отгрузил, хоть верь, хоть не верь.

Брови Пелевина взметнулись ещё выше, довольная улыбка осветила лицо.

— Ну, поздравляю. Не с большими кубометрами поздравляю — кубометров ты ещё мало дал, — а с первым успехом. Рад, что ты не отступаешь перед трудностями, стремишься идти в ногу с другими. Понимаю, в твои годы всё даётся труднее, чем в двадцать лет. Знать бы, что обрадуешь сегодня этой новостью, я бы и в леспромхозе иначе разговаривал — потвёрже да посмелее. Может, и слово бы дал, что в ближайшее время Снежный наверстает упущенное.

— Радоваться-то ещё рано, Павлыч, — озабоченно сказал Зотов. — Однако слово такое мог бы дать, зря ты оробел. Начальство за нас тревожится, а ты взял да и отмолчался, вроде и дело не твоё. Нехорошо. Ты ведь парторг, за всех нас первый ответчик, вот и надо было ответное слово сказать. Думаешь, краснеть бы потом за нас пришлось? Не пришлось бы. Конечно, этак неделю назад, я бы, пожалуй, не поручился за себя, а сейчас — поручусь. И каждый бы поручился, можешь не сомневаться. — Прокопий Иванович посмотрел в смеющиеся, снова посветлевшие глаза Пелевина и, улыбнувшись, добавил: — Да ты ведь и без меня это знаешь; чего ради я тебя, в самом деле, агитирую?

— Я хоть и знал, что люди не подвели бы, но теперь ещё больше в этом убедился, — серьёзно сказал Пелевин. — А обещания я потому не дал, что мы уже одно обещание дали, зачем же повторяться? Выполним своё обязательство — честь нам и хвала, не выполним — грош цена всяким обещаниям, сколько бы мы их ни давали. Так или не так?

— Верно, Павлыч, — кивнул Зотов. — Обязательство наше всё равно, что клятва, я так понимаю. О нём, может, и в Москве известно, его нельзя не выполнить. — Он откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки; задумчивая улыбка смягчила его строгое, морщинистое лицо. — Читаю я, Павлыч, о гидростанциях, которые на Волге и в других местах строятся. Великое дело задумала наша партия, прямо сердце радуется. Прежде я, бывало, всё жалел, что старею, до коммунизма не дотяну, а теперь у меня о другом забота: как бы не оказаться в хвосте. Вот ты, Павлыч, обрадовался, что мы сто сорок кубометров дали. А мне, правду сказать, ещё обиднее на себя стало. Ведь по стольку мы каждый день могли бы давать, почему же этого не добивались? Могли бы, а не делали, — ну, разве не обидно? Выходит, в полсилы работали, ответственности своей не сознавали. Да и уменья нехватало. А кто же нам уменье препятствовал приобретать? Кто хотел, тот давно умельцем стал, примеров тому множество. Того же Панкратова взять… — Прокопий Иванович, очевидно, вспомнив, что заговорил не о том, поморщился, переменил тон. — А что касается обязательства, так тут никаких отговорок быть не может. Знаешь ведь поговорку: взялся за гуж — не говори, что не дюж.

— Правильная поговорка, ничего не скажешь, — ответил Сергей Павлович. — Выдюжим, Прокопий Иванович, хоть и трудновато придётся. — Он расстегнул защитного цвета китель, взял карандаш и быстро стал писать на клочке бумаги какие-то цифры. — Коммунистов у тебя на участке мало, зато имеется восемнадцать комсомольцев. Это немалая сила. Как они тебе помогают? Помню, ты жаловался, что, дескать, поговорить они мастера, а настоящей помощи не оказывают. Или, может, ты сам пренебрегаешь их помощью? Растолкуй-ка, в чём тут дело?

Прокопий Иванович подозрительно взглянул на Пелевина и с искусно разыгранным удивлением проговорил:

— Это когда же я тебе жаловался? Ей-богу, не припомню. Ну, может, был какой попутный разговор, а вообще я на своих ребят не обижаюсь. Давеча у них собрание состоялось, и я на него тоже пошёл, хотя и не комсомолец. Кое-кому там крепко досталось, трактористам, например. Дернову и Кочергину пришлось дать полный отчёт товарищам. Разговор у них вышел вроде бы вежливый, но до того серьёзный, что я, признаться, ушам своим не поверил. И откуда они такой серьёзности набрались? Я-то думал, у них только клуб да танцы на уме, а вот леди ж ты!.. Они за участок не меньше моего болеют. Зачем бы я стал на них жаловаться, сам посуди?

— Да, жаловаться на них у тебя нет оснований, это и я теперь вижу, — улыбнулся Пелевин. — Скажи-ка, сколько Куканов сегодня вывез?

— А сколько бы ты думал? — задорно спросил Прокопий Иванович. — Пятьдесят три кубометра, вот сколько! Если бы все так работали, я бы за неделю Панкратова догнал.

— В том-то и дело, чтобы остальных трактористов до Куканова подтянуть. Между прочим, основной недостаток в нашем лесном деле как раз и заключается в этих вот контрастах. Одни трактористы вывозят за смену по шестидесяти кубометров, а другие ни разу не выполнили даже нормы. Есть электропильщики, которые валят по шестисот деревьев и больше, а другие, работающие в той же делянке, не могут спилить и двухсот. И это при совершенно равных условиях. В чём тут причина, по-твоему?

— Как тебе сказать? — замялся Зотов, пожимая плечами. — И в одной делянке условия разные бывают. Но допустим, что они, как ты говоришь, равные. Тогда, выходит, люди не одинаковые, в этом, по-моему, суть.

— Люди у нас везде одни — советские, — твёрдо сказал Пелевин. — Золотые люди, им цены нет. А вот руководители, организаторы производства бывают разные, с этим я согласен. Мне приходится бывать на всех четырёх мастерских участках, и я, естественно, сравниваю установившиеся там порядки. Есть в них, конечно, много похожего, и всё же каждый имеет свои особенности, свой, я бы сказал, стиль. И этот стиль, Прокопий Иванович, определяется прежде всего руководителем, его деловыми качествами, даже его характером. Вот я вчера шёл из лесу и размечтался: соединить бы, думаю, заботливость Попова о людях с требовательностью Селезнева, а твой опыт — со знаниями Панкратова, да вложить бы эти качества в каждого из нас — отличные бы мастера получились, как думаешь?

— Может, и получились бы, как знать, — неохотно ответил Прокопий Иванович. — Только в жизни так не бывает, чтобы один человек был и швец, и жнец, и на дуде игрец. Как ты иному все эти качества привьёшь, ежели он от рождения свой характер имеет? Главное, чтобы каждый на своё место был поставлен, чтоб оно по душе ему было.

— От каждого по способностям, одним словом? Верно. Да ведь способности в людях выявлять надо, совершенствовать. Понятно, приказом не сделаешь человека идеальным, но воспитать в нём нужные качества можно. Это наша с тобой обязанность как руководителей. А чтобы уметь воспитать, надо прежде самому обладать всей суммой качеств, необходимых воспитателю… — Сергей Павлович задумчиво повертел в пальцах карандаш и, как бы рассуждая с самим собой, продолжал: — От нас, лесозаготовителей, сейчас требуется такое же искусство руководства, как и на любом промышленном предприятии. Суточный график, новая технология, комплексная механизация — всё это появилось в лесу недавно, как бы целиком перенесено сюда из заводского цеха. В лес пришёл квалифицированный рабочий, и к нему нужен иной подход, чем, скажем, к лесорубу, у которого, кроме топора, ничего в руках не бывало. Руководить теперь старыми методами нельзя. Сама жизнь заставляет нас переучиваться, хотя, конечно, не всем это удаётся легко и быстро. Вот ты, Прокопий Иванович, давно мастером работаешь и, наверно, по себе знаешь, как усложнились и расширились твои обязанности. Можно с уверенностью сказать, что теперь у тебя проявились такие способности, о которых лет пять назад ты и сам не подозревал.

Пелевин испытующе посмотрел на Зотова, на лице которого, насупленном и насторожённом, начали медленно разглаживаться глубокие морщины.

— Спасибо за науку, Сергей Павлович, — помолчав, негромко произнёс Прокопий Иванович. — Без тебя мне бы, конечно, мастером не быть, так и остался бы бригадиром. Плохо я ещё хозяйствую на делянке, прямо скажу, но от своего не отступлюсь, доверие оправдаю. Назад-то я уже давно не оглядываюсь, вперед стараюсь смотреть… — Он опять помолчал, потёр ладонью вспотевший лоб и, видимо, решившись, сказал: — Раз уж зашёл у нас об этом разговор, надо бы ещё одно дело обсудить, да время-то позднее… в следующий раз, может, зайти?

— Время терпит, говори, говори. Наверно, спешное что-нибудь? — спросил Пелевин, только сейчас догадавшийся, что именно ради этого дела и зашёл к нему мастер.

— Как тебе сказать… — ответил Зотов. — Оно и верно, с одной стороны спешное, а с другой… что-то не хочется спешить. Поучиться бы мне надо, Павлыч, курсы, что ли, какие-нибудь пройти. Ты как думаешь, можно сейчас это устроить?

— Отчего же нельзя? Можно. Как раз на курсы мастеров при тресте новый набор объявлен. Туда и поезжай.

— Да ведь сезон теперь, самая горячая пора в лесу. И обязательство на мне лежит, я его принимал. Может, до весны подождать? — волнуясь, проговорил Прокопий Иванович и с надеждой устремил на технорука повлажневший взгляд.

— А весной, по-твоему, меньше работы будет? Нынче у нас круглый год сезон; вернёшься — новое обязательство возьмёшь. Так или иначе, доучиваться нам всем придётся. По себе, наверно, чувствуешь, как трудно со старым багажом работать, а тем более — руководить.

— Верно, чувствую, — вздохнул Прокопий Иванович. — На каждом шагу чувствую. Уверенности в себе нет, как бы наощупь всё делаешь. А ведь раньше у меня этого не было. Раньше я ко всякому делу с тонким расчётом подходил, заранее знал, что должно выйти. Ныне, вижу, устарели мои расчёты, новые нужны… Так, значит, не возражаешь, ежели я поеду?

— Нет, конечно. Напротив, очень рад, что ты сам понял необходимость учёбы, — подчеркнул последние слова Пелевин; придвинув свой стул к Зотову, он положил руку на горячую ладонь мастера. — Знаю, тебя смущает, что уезжать приходится в самую горячую пору. А помнишь, как ты возмутился, когда я тебе предложил ехать на курсы летом? Тогда, правда, тоже горячие дни были, однако, Панкратов поехал и сейчас об этом не жалеет. Не думай, что тебя посылают на отдых. Учиться будет трудно, не легче, чем здесь выполнять план. От души желаю успеха. Могу сказать заранее: вернёшься — поручим тебе самый ответственный участок, пятый поток.

— Какой пятый? — не понял Прокопий Иванович. — У нас же потоков пока четыре.

— Да, пока четыре, — кивнул Пелевин. — А будет пять. Приедешь — и не узнаешь свой Снежный, многое в нём переменится. Может, и название ему другое дадим.

— Ну, зачем же название менять? — добродушно произнёс Прокопий Иванович. — Название, по-моему, хорошее, привыкли к нему. Я, Павлыч, насчёт пятого потока не забуду, хоть и жалко мне со своими ребятами расстаться. Но раз это ответственный участок, буду добиваться, чтобы его мне поручили. Теперь другой вопрос: насчёт замены как?

— Завтра позвоню в отдел кадров, что ты уезжаешь, пришлют нового мастера.

— Главное, чтобы толковый попался человек, — озабоченно проговорил Зотов. — А то, знаешь, и из новеньких всякие бывают. Ежели замечу, что в деле нетвёрдо разбирается, никуда не поеду, пока своё обязательство не выполню. Так и запомни.

— За обязательство и я в ответе, поможем в случае чего, не беспокойся, — заверил Пелевин, заметив набежавшую на лицо мастера тень.

— Ну-ну, — пробормотал Прокопий Иванович, поднимаясь со стула и берясь за шапку. — А то, думаешь, мне легко начатое дело оставлять?..

Не договорив, он кое-как набросил на плечи пальто и, позабыв попрощаться, вышел.

Пелевин долго смотрел в окно на удалявшегося мастера и успокоенно улыбнулся, разглядев, как, подходя к своему крыльцу, Зотов старательно застегнулся на все пуговицы, выпрямился и твёрдо, не спеша, поднялся по ступенькам…