Зимний день короток — в пятом часу уже темно. Небо, затянутое грязновато-белыми облаками, было хмуро, и Пелевин то и дело опасливо посматривал вверх. Тучи ползли так низко, что временами верхушки елей исчезали в их мутных волнах. Тем не менее в лесу, особенно на старых вырубках, где снег лежал ровным нетронутым слоем, можно было легко различить любую тропку. Впрочем, Пелевин не любил ходить по чужим следам и теперь прямо целиной пробирался к узкоколейке. Несильный порывистый ветер кружил над головой редкие снежинки.

С недавних пор Пелевин привык возвращаться в посёлок пешком, иногда машинально отсчитывая вслух, шаг за шагом, шпалы. В пути хорошо думалось, и Пелевин вновь оживлял в памяти дневные впечатления, подводил итоги, намечал, что нужно сделать завтра. Шесть километров он обычно преодолевал за час с небольшим, но если забот оказывалось много, он намеренно замедлял шаги, стараясь до конца разобраться в затруднениях и найти верный выход.

Не торопился технорук и сегодня. Чувство неудовлетворённости, возникшее ещё утром, до сих пор не исчезло, и Пелевин хотел дать себе ясный отчёт, чем оно вызвано. Собственно, причина была одна: сезон, как и в прошлом году, начался с пресловутой «раскачки». Сразу взять настоящие темпы не удалось ни одной поточной линии, за исключением панкратовской. Да и у Панкратова что-то не было заметно особенного напряжения. Можно было бы, конечно, просто объявить аврал и потребовать от мастеров резкого повышения выработки, но Пелевин никогда без нужды не прибегал к приказу, пока не отыскивались другие меры, исключающие бестолковую штурмовщину. Разумеется, Сергей Павлович был далёк от мысли, что только он способен найти выход, однако считал, что технорук в первую очередь обязан его искать.

Вспомнив о Зотове, Пелевин невольно улыбнулся. О своём отъезде Прокопий Иванович никому не сказал, но, судя по всему, он уже в какой-то мере почувствовал себя другим человеком. Исчезла в его голосе всегдашняя раздражённость, движения приобрели бо́льшую уверенность и спокойствие. Пелевин провёл у Зотова всю вторую половину дня и понял, наконец, почему на зотовской делянке недостатков больше, чем на других потоках. Причина была не в том, что недостатков никто не замечал, а в том, что многие, и прежде всего сам мастер, привыкли к ним и считали их неизбежными. В сущности, Зотов не столько занимался устранением и предупреждением недостатков, сколько требовал от людей поменьше обращать внимания на всякого рода помехи в работе, давать максимальную выработку вопреки этим помехам.

«Людям надо сперва условия для хорошей работы создать, а потом можно и требовать. Кажется, старая истина, и повторяем мы её чуть не ежедневно, а вот на практике не всегда применяем. Зря я опекал Зотова до сих пор, — упрекнул себя Пелевин, сознавая, что в ошибках Зотова есть и его, технорука, вина. — Да если бы просто опекал, а то ведь иногда прямо подменял его, вот что плохо. Нечего сказать, воспитание!» — иронизировал над собой Пелевин, в волнении ускоряя шаги.

Конечно, Зотову помощь нужна, но не опека. Иначе он никогда не научится действовать самостоятельно, как, например, Панкратов. Пелевин уже давно начал переносить панкратовский опыт на остальные участки, однако занимался этим бессистемно и односторонне. У Селезнева или у Попова мало ли хороших новшеств, о которых не знал Панкратов? А у Зотова разве всё плохо? Не первая ли обязанность технорука — обобщать лучшие приёмы и методы всех мастеров, всех рабочих и затем внедрять их последовательно и повсеместно? А он взял за образец одного Панкратова и не замечал ничего положительного у других. Нет, в этом вопросе всё придётся сызнова начинать.

Только теперь ощутил Пелевин холодное прикосновение снежинок, беспрерывно таявших на лине. «Придётся завтра пораньше выехать, пути расчищать. Этот снегопад, видно, на всю ночь», — подумал Сергей Павлович.

Вскоре он добрался до посёлка и, не заходя домой, направился прямо в контору. Контора помещалась в низеньком, покосившемся домике, оставшемся от прежних времён. Разгулову нравилось это старое, неказистое помещение. Здесь он жил в те дни, когда не было никакого посёлка, а стояло несколько таких же невзрачных изб, да два длинных барака, вмещавших всё население Снежного. Бывало, избы до крыш заносило снегом, а по улицам открыто рыскали волки, но в конторе неизменно горел свет, звонил телефон, и Разгулов бодро докладывал в леспромхоз, что, несмотря на заносы, работы в лесу продолжаются. С тех пор прошли годы, в Снежном появились и двухэтажные дома, но контора осталась на старом месте. В одной из комнат сидели бухгалтер, счетовод и статистик, в другой был кабинет Разгулова. Как и во всякой конторе, здесь, особенно по вечерам, всегда бывало шумно и многолюдно. Люди приходили сюда со своими нуждами, улаживали хозяйственные дела, обменивались новостями, разнося их потом по всему посёлку.

Пелевин прошёл в кабинет.

Начальник лесопункта сидел за массивным столом, не сняв шапки и чёрного, подпоясанного армейским ремнём полушубка. На столе стояли телефон, лампа под абажуром и мраморный прибор, одна из чернильниц которого была до краёв наполнена яркокрасными, «разгуловскими» чернилами. Писать Разгулов любил, однако, лишних бумаг на столе не терпел. Под стеклом лежал всего один, присланный из обкома партии, документ — график вывозки древесины по леспромхозу на четвёртый квартал.

Григорий Александрович Разгулов пришёл на лесозаготовки вместе со своим отцом и старшими братьями в 1936 году. Правда, он уже не застал поперечной пилы, зато лучковкой ему довелось поработать изрядно — вплоть до самой войны. Самолюбивый и самоуверенный, Разгулов взялся за работу с большим желанием. Энергии в нём было тогда в избытке, дело показалось ему вполне посильным, и он «гнал» проценты с лёгкостью невероятной. Была вначале у Григория Александровича мечта поучиться, овладеть хотя бы азами теории, чтобы стать мастером лесозаготовок. Но вскоре его имя замелькало в газетах, о нём говорили на собраниях, ставили в пример, — и это Разгулову чрезвычайно льстило. «Подождите, я ещё не то покажу», — думал он, веря, что не найдётся в лесном деле таких трудностей, которые оказались бы ему не по плечу. Слава его росла, и Разгулов уже неохотно заговаривал об учёбе, когда кто-нибудь из начальства напоминал ему о ней. «Ну, чего ради стану я лучковку изучать? Или там разную технологию, если я её собственным горбом узнал, вот этими руками? Не больно хитрая наука, чего уж там… Силу да волю надо иметь — вот в чём суть».

И ещё были мысли, которыми Григорий Александрович не делился ни с кем. «Уеду — и через месяц меня здесь все забудут. Небось, ни один чорт не вспомнит. Другие будут греметь… Раз я новатор, мне и без курсов должны в первую очередь бригаду доверить. Да что бригаду — я и с лесопунктом справлюсь. Вот где можно было бы развернуться! Уж я бы всех на ноги поставил, всё бы у меня колесом завертелось…».

К Разгулову приезжали лучкисты из других леспромхозов, перенимали опыт. Он снисходительно рассказывал о своём методе валки, об уходе за инструментом, учил отдельным приёмам. Чужих советов Григорий Александрович не любил, предпочитая до всего доходить своим умом.

На фронт он ушёл добровольцем. После тяжёлого ранения, Разгулов, с орденом боевого Красного Знамени на груди, вернулся домой с намерением поступить в лесомеханический техникум, тем более, что врачи решительно запретили ему физический труд. Однако учиться было некогда: страна требовала леса, а работников на делянках осталось мало. Разгулова послали бригадиром на Березовский лесопункт. Вскоре он стал мастером, но попрежнему не оставлял любимой лучковки, работая иногда целыми днями наравне с другими лесорубами. Получив назначение в Снежный, Григорий Александрович и не подумал обидеться, как прежние начальники, на «ссылку» в самый глухой и трудный лесопункт, а с жаром взялся за дело. Теперь, когда он обладал большой самостоятельностью, имел в подчинении десятки людей, ничего недостижимого для него не могло быть. Война подходила к концу, и Разгулов скоро почуял, какие блестящие перспективы открываются перед Снежным в связи с развернувшейся в эти годы механизацией лесозаготовок. И не ошибся: через пять лет он уже возглавлял самый крупный в леспромхозе лесопункт и при удобном случае с гордостью говорил, что Снежный «вывел в люди» он, Разгулов.

В первые дни по приезде Пелевина в Снежный между начальником и техноруком сложились довольно своеобразные отношения. Григорий Александрович попытался резко разграничить обязанности, заявив, что предоставляет Пелевину полную свободу командовать техникой, а на себя берёт руководство людьми. Припомнив отзыв о Разгулове главного инженера леспромхоза, Пелевин подумал было, что начальник лесопункта попросту шутит — настолько подобное разграничение показалось техноруку нелепым. Однако, приглядевшись, Пелевин понял: Разгулов уже давно и совершенно искренне считал, что технорук обязан «двигать» всякую технику, а до людей ему нет и не может быть никакого дела. Сказывалось, очевидно, не только приблизительное знание Разгуловым этой техники, но и, главное, глубокая уверенность в том, что никто лучше его не сумеет руководить людьми с наибольшей пользой для дела. И ещё заметил Пелевин, что для Григория Александровича принцип единоначалия является основным, за него он готов был сражаться с кем угодно и по любому поводу. Пришлось Пелевину на первых порах действовать, строго придерживаясь буквы леспромхозовского устава. Он вскоре взял на себя руководство производственной деятельностью лесопункта, и Разгулов, почувствовав, что половина забот свалилась с его плеч, переменил своё отношение к техноруку. Однако в душе завидовал ему и злился, когда Пелевин неопровержимыми доводами доказывал начальнику правильность тех или иных, принятых без Разгулова, технических новшеств. Впрочем, было одно обстоятельство, во всех отношениях приятное для Григория Александровича: лесопункт уверенно шёл в числе передовых, и слава Разгулова, как умелого руководителя, росла день ото дня; Пелевин же, по сути, оставался в тени.

При входе Пелевина Григорий Александрович поспешно закрыл какую-то книгу и сунул её в ящик стола. «Опять, наверно, устав штудирует. Все должностные обязанности на-зубок выучил, только до своих никак не доберётся… Даже шапки не снял, чтобы все видели, какой он занятой человек», — подумал Сергей Павлович.

Разгулов, широким жестом придвинув Пелевину пачку «гвардейских», густым, издавна охрипшим басом проговорил:

— Кури. Это мне жена из Крутой Горки привезла. Хочу отвыкать от трубки… Ну, что там в лесу нового? Рассказывай.

Крупное мясистое лицо Разгулова, чисто выбритое, приняло добродушно-снисходительное выражение.

— То-то и плохо, что на делянках всё идёт по-старому, — закуривая, сказал Пелевин. — Не знаю, как у тебя, у меня же впечатление создалось такое, будто годовой план мы уже выполнили, и торопиться нам некуда. Этак и осрамиться недолго. До нового года считанные недели остались.

— Боже мой, откуда такая паника? — с весёлым недоумением спросил Григорий Александрович. — Я видел сводку за вчерашний день. Вывезено шестьсот кубометров, как раз столько, сколько предусмотрено графиком. Что ты волнуешься?

— Волнуюсь, что за нами числится ещё долг за летние месяцы. Сейчас требуется отгружать не менее семисот кубометров, а мы иногда и пятисот не даём.

— Хорошо, — сдвинув густые брови, сказал Разгулов. — Будем отгружать по семисот, я это обещаю. Ещё что?

— По семисот? Каким образом? Что ты намерен предпринять? — сразу настораживаясь, спросил Пелевин.

— Издам соответствующий приказ, — спокойно ответил Разгулов. — Будь уверен, я сам прослежу, как он будет выполняться. Думаешь, не подействует?

— Думаю, что нет, — так же спокойно сказал Пелевин; как видно, они не впервые говорили на эту тему, потому что Григорий Александрович тотчас с усмешкой попросил:

— Договаривай.

— Признаться, я тоже думал о приказе, когда был у Зотова. Но если мы просто потребуем от мастеров ускоренных темпов, не указав определённых мер по улучшению всей работы, — приказ повиснет в воздухе.

— Пусть попробуют не выполнить! Тогда я приму свои меры, — с угрозой произнёс Разгулов. — Скажи, чего им ещё надо? Технику мы им дали сполна, людей тоже, теперь и потребовать можно. Зря ты, ей-богу, с ними либеральничаешь.

— Требовать — это не значит только ругать. Как, по-твоему, в чём у Зотова самое слабое место?

— Чорт его знает, — пожал плечами Григорий Александрович. — Он сам должен знать. Я, что ли, за него разбираться буду?

— Допустим, он знает, — усмехнулся Сергей Павлович. — Ну, а чем мы помогли ему наладить хотя бы ту же трелёвку?

— Ну, это уж по твоей части, — развёл руками Разгулов. — Моё дело потребовать, чтобы твои указания беспрекословно выполнялись. Для этого-то я и хочу писать приказ.

— Потребовать я могу и сам, прав у меня хватит. Зотов, как известно, и сам покричать любит, а ему не это нужно.

— Опять ты за старое. О Зотове теперь уж поздно говорить. — Разгулов грузно повернулся на стуле, кивнул на телефон. — Недавно звонили из леспромхоза, предупредили, что на его место новый мастер едет. А по-моему, зря там всё это придумали. Подожди, да уж не ты ли им порекомендовал Зотова, а?

— Да, я рекомендовал его, — сказал Пелевин. — Впрочем, он сам решил поехать.

— Сам? А знает ли он, кого сюда присылают? — возмущённо спросил Разгулов.

— Откуда же ему знать? — улыбнулся Пелевин. — Уж не знакомого ли тебе человека присылают, что ты заранее возмущаешься?

— Какого там знакомого! — махнул рукой Григорий Александрович. — Какую-то девушку, представь себе. Да ещё предупредили: мастер, мол, хороший, только на первых порах помогите ей. Да что у меня — курсовая база, что ли? Не пойму, о чём там в леспромхозе думают! План увеличили вдвое против прошлогоднего, а много ли они нам помогли? Да я не прошу помощи, слава богу, своя голова на плечах. Потруднее бывало, да я выкручивался. И сейчас выкручусь, только пусть мне не мешают. Зотов, ведь, в гору пошёл за последние дни, так? И вот, его у меня забирают, а взамен дают неизвестно кого… А эта затея с пятым потоком? Думаешь, это просто — организовать полный мастерский участок в разгаре сезона? Людей нам не дадут, я знаю, а вот план, того и гляди, набавят. Я тут сидел до тебя и думал — чем же в первую очередь заниматься? План ли выполнять, или новые потоки создавать? — Разгулов вдруг лукаво усмехнулся, предупреждающе поднял руку. — Знаю, знаю, ты скажешь, что придётся заниматься тем и другим. Верно, придётся. А всё-таки досадно: почему они решили именно на меня взвалить этот поток? По традиции, что ли?

Пелевина всегда несколько коробило это намеренное подчёркивание Разгуловым своей личности, бесконечное употребление в разговоре собственных местоимений, но сейчас он сам решил польстить самолюбию начальника, ответив без тени иронии:

— И по традиции, и по обстоятельствам. Ты же сам как-то говорил, что все самые трудные задания поручали тебе.

Разгулов, конечно, сразу понял, что дело тут не в нём, а в возможностях, которыми обладал Снежный, и шутливо погрозил Пелевину пальцем:

— Ты мне зубы не заговаривай, технорук. Ишь, ты, дипломат… Сам же, небось, и подал директору мысль о пятом потоке, а теперь на Разгулова всё свалить хочешь? Что ж, я не возражаю. Потребуется — я два потока создам, лишь бы Снежный рос и здравствовал. Перспективы у него — ого!

— И я так думаю, — подтвердил Пелевин. — А насчёт меня ты ошибся. В тресте не хуже нас знают возможности Снежного, так что, вероятно, и за шестой поток нам же придётся браться. Я только подтвердил директору и главному инженеру, что их расчёты правильны.

— Хорошо. А людей всё-таки они нам подбросят?

— Нет. Людей мы найдём на месте.

— Ой, найдём ли? — усомнился Разгулов.

— Раз надо, значит, найдём. Ты знаешь, сколько всего жителей в Снежном?

— Кажется, за полтысячи перевалило, — ответил Григорий Александрович.

— А непосредственно работающих в лесу?

— Ну, допустим, двести.

— Стало быть, люди у нас есть? — в упор спросил Пелевин.

Разгулов презрительно скривил толстые губы.

— Так это же просто люди, а нам специалисты нужны… Да и как ты пошлёшь в лес ту же домохозяйку, если она не захочет?

— Не захочет, тогда, конечно, не пошлёшь. А мне думается, что захочет. Ведь большинство домохозяек — это недавние лесорубы. Из-за денег они, понятно, не пойдут, их мужья зарабатывают достаточно, а вот ради общего дела обязательно пойдут. Может, не все, но многие.

Пелевин говорил убеждённо, и Григорий Александрович поверил, что выход, действительно, есть. А он только что собирался звонить в леспромхоз, просить помощи. Хорош вышел бы разговор! Ведь людей леспромхоз всё равно бы не дал, а слух о том, что Разгулов не надеется на свои силы, донёсся бы, пожалуй, и до треста.

Скрывая смущение, он с деланной шутливостью проговорил:

— Убедил. Сдаюсь. Только заранее предупреждаю: домохозяек агитировать придётся тебе. У меня, знаешь, терпения на это не хватит, могу испортить всё дело. А специалистов откуда мы будем брать.

— Найдутся и специалисты. Повара Захваткина знаешь? Он бывший тракторист, хотя, возможно, сам он уже стал забывать об этом.

— Я ему забуду! Ишь, ты! Завтра же посажу за руль, на кухне и без него управятся.

Пелевин вынул из кармана блокнот, не спеша полистал помятые странички.

— А Огородников каким образом в кладовщики попал? — спросил он. — Слов нет, кладовщик он знающий, но настоящее его место тоже в лесу. Как, по-твоему?

— Гм… Пожалуй. Только Огородников неважный отзыв с курсов привёз, а кладовщик в то время мне позарез был нужен. Ладно, я с ним поговорю.

— У меня тут ещё записано с десяток фамилий, могу тебе дать на всякий случай. — Пелевин вырвал из блокнота листок и положил его перед Разгуловым. — Полагаю, кадры мы найдём. Сами специалистов будем обучать. Теперь о Зотове. Учти, он сам пожелал учиться, и я считаю его решение правильным. Кого бы ни прислали на его место, обязательство участок выполнить должен.

— Да ведь обязательство-то подписывал Зотов, а не эта, как её… Вспомнил: Устинова Надежда Николаевна. — Разгулов усмехнулся. — Солидно звучит, а? Небось, недавно просто Надей звали, а теперь Надежда да ещё и Николаевна. Ох, не надеюсь я на неё! Как, по-твоему, будет из неё толк?

— Откуда мне знать? — поднял брови Пелевин. «Чорт его знает, почему она, а не он? Гадай тут на кофейной гуще… Мужчин, что ли, в тресте не нашлось?» — недоуменно подумал он, а вслух сказал: — Будет ли толк — это во многом от нас зависит.

— От нас? — удивился Разгулов. — А-а, понимаю. Ты хочешь сказать, сумеем ли мы сделать из неё настоящего мастера?

— Вот, вот…

— А если она заведомо не подходящий для дела человек?

— Там увидим, нечего гадать заранее.

— Ладно. У меня, по крайней мере, подход к ней будет такой же, как и ко всем… Так ты говоришь, приказ писать пока не следует?

— Нет, отчего же? Сейчас придут сюда Панкратов и Селезнев, посоветуемся с ними. Они могут подсказать немало полезного. Когда Устинова приезжает?

— Должно быть, сегодня, с ночной теплушкой. Сообщили, что она уже выехала из Крутой Горки.

— Я её встречу. Кстати, начну подготовлять документы на передачу делянки.

— Ох, уж этот мне Зотов! Что придумал! — покачал головой Разгулов. — Ну, поглядим, что он скажет, когда увидит эту наследницу.

В кабинет вошёл Панкратов, за ним Арсений Сергеевич Селезнев, оба в коротких стёганых телогрейках, высоких валенках, с полевыми сумками на боку; мастера были запорошены снегом и долго отряхивались у порога. Афанасий Петрович Панкратов был ровесником Зотову, но выглядел моложе. Высокий, коренастый, с пышными усами на широком обветренном лице, с лукаво-насмешливыми глазами и твёрдым очерком рта, он походил на бравого ротного старшину, одного из тех, кого солдаты уважительно именовали строгим, но заботливым отцом роты. Голос Панкратова дополнял это сходство: басовито-громкий, напористый, привычный к коротким командным фразам, не допускавшим возражений.

Селезнев окончил войну командиром взвода. Всегда подтянутый, бодрый, он и своим рабочим сумел привить любовь к порядку и дисциплине. В остальном это был простой и весёлый парень, не пропускавший ни одного танцевального вечера в клубе.

Увидев облепленных снегов мастеров, Пелевин обеспокоенно спросил:

— Метель?

— Никак нет, Сергей Павлович, — пробасил от дверей Панкратов. — Снежок тихий, без ветра, однако, боюсь, затяжной.

— Вот уж некстати, чорт возьми, — проворчал Разгулов. — Придётся завтра отрывать людей на расчистку.

— Пустяки. Походя управимся. Я же говорю — заносов не будет, — сказал Панкратов, большим носовым платком вытирая мокрую от растаявшего снега шею.

— Смотрите, чтоб не было задержки, — предупредил Григорий Александрович. — Докладывай, Афанасий Петрович, сколько сегодня отгрузил?

Панкратов, усмехнувшись, достал из сумки объёмистую тетрадь, но, не заглянув в неё, положил перед собой и коротко ответил:

— Сто семьдесят кубометров.

— Мало, — нахмурился Разгулов. — Я же сказал, чтоб грузить не меньше двухсот. Сколько раз повторять?

— Зачем повторять? Помню, — спокойно произнёс Панкратов. — Грузчики у меня ещё работают. Только что подали дополнительно четыре платформы. Значит, всего будет двести кубометров.

— Ты бы сразу и говорил. А как у тебя, Селезнев?

— Подходяще, — улыбнулся тот. — На две лебёдки — сто десять.

— Вот видишь, — обернулся Григорий Александрович к Пелевину. — А говоришь — на делянках про годовой план забыли. У Зотова, надо полагать, тоже не меньше полутора сотен отгружено.

— Да, около этого, — подтвердил Пелевин. — Но у него на ходу только три трактора.

— Дали бы их мне, я бы по меньшей мере двести кубов дал, — с жаром заявил Селезнев; он давно мечтал поработать с тракторами, считая их совершеннее лебёдок. Он, собственно, для того и в контору пришёл, чтобы прощупать почву насчёт зотовского участка, ибо каким-то образом узнал, что Прокопий Иванович уезжает.

— В самом деле! — обрадованно подхватил Разгулов. — Как думаешь, Сергей Павлович? Дадим ему участок Зотова, а?

Пелевин укоризненно посмотрел на Селезнева.

— Легко ты от своего участка отмахиваешься, Арсений Сергеевич. Не ожидал… Помнишь, как мы с тобой ставили первую мачту? Целых три дня возились, пока поставили и оснастили блоками, и всё-таки её свалило, как соломинку. А теперь? Сколько тебе требуется времени на установку мачты?

— Самое большее — час, — не без гордости ответил Селезнев.

— Ну, вот… И трелюешь ты сейчас лебёдками не хуже, чем Панкратов — тракторами. Сам знаешь, у нас есть такие делянки, куда с тракторами не сунешься: овраги, болото, рытвины да кочки. А лебёдкам всё это нипочём. Кому же, как не тебе, и дальше совершенствовать это дело, раз ты уже досконально его освоил? Скажу по правде, я очень рассчитываю на твой опыт при разработке делянок с трудным рельефом. И потом, ты же сам говорил, что возможности лебёдок ещё далеко не исчерпаны. Как же ты надумал бросить участок, не доведя начатое до конца?

Пелевин дружески улыбнулся, словно давая донять, что намерение Селезнева было не чем иным, как шуткой.

— Действительно, Сергей Павлович, — смущённо заговорил Селезнев, — кое-что мы ещё не использовали, надо будет попробовать. У меня тут есть некоторые расчёты, могу показать… — Похлопав ладонью по полевой сумке, он выжидающе взглянул на скрипнувшего стулом Разгулова.

— Давай, давай, пробуй, — полунасмешливо-полусердито сказал Григорий Александрович. — А то приедет новый мастер, он вас всех за пояс заткнёт. Говорят, с высшим образованием человек.

— Ну, мы тоже не лыком шиты, — пробасил Панкратов. — Поглядим ещё, кто кого… Так вы зачем меня вызывали, Сергей Павлович?

— Посоветоваться, как будем годовой план завершать. И твой совет тоже потребуется, — повернулся Пелевин к поднявшемуся Селезневу. — Выясним сообща, что нам мешает, отберём всё лучшее, что имеется на каждом мастерском участке, а выводы оформим в виде приказа. Так ведь, Григорий Александрович?

Разгулов, насупившись, молча кивнул.

— Это дело, — одобрил Панкратов, раскрывая свою тетрадь. — Давайте, я расскажу, как у меня работа налажена, а другие добавят. Только надо бы и Зотова с Поповым сюда пригласить, у них интересного тоже немало.

— Правильно, — тотчас отозвался Пелевин. — Я пошлю за ними.

— Выходит, у нас как бы производственное совещание будет? — с ноткой удивления и недовольства спросил Разгулов.

— Производственное, — согласился Пелевин — Раздевайтесь, товарищи…