Север великой страны… Необъятная лесная сторона. От Уральского хребта до самой финляндской границы сплошной зелёной полосой пролегли вековые таёжные леса. Сотни больших и малых рек пронизывают зелёные массивы, оживляя суровый пейзаж. А в Снежном даже захудалой речки нет. Поэтому-то здешние места и оставались долгое время краем непуганых птиц: отсутствие сплавных путей тормозило лесоразработки. Ныне всё преобразилось — железные дороги и электричество разбудили дремучее царство от вековой спячки. Но тайга и теперь, как в старину, поражает непривычный взор своей необъятностью и мощью. Попрежнему величавы вечнозелёные кроны корабельных сосен, плавно покачиваются под низко нависшим зимним небом острые верхушки елей, тихо поскрипывают голые стволы берёз. Кажется, нет такой силы, которая смогла бы покорить тайгу…

Двадцать лет проработал в лесу Прокопий Иванович Зотов, а случается — начнёт вспоминать всё по порядку и от удивления даже руками разведёт. Давно ли, кажется, топор был главным орудием лесоруба, а нынче, странно подумать, уже и топор-то в лесном деле вроде бы ни к чему. Может, этак через год, а то и раньше, такое изобретут, что и на обрубке сучьев не понадобится топор — машина его заменит. Прокопий Иванович не сомневался, что рано ли, поздно так и будет. Да и как мог он сомневаться, ежели на делянках каждый под появлялось что-нибудь новое и зачастую как раз то, о чём Прокопий Иванович давно мечтал втайне.

Впервые попал он в лес с бригадой колхозных рубщиков в 1932 году. Зима выдалась снежная, наскоро сколоченные бараки выше окон заметало сугробами. Жили по-фронтовому: в котелках кипятили чай, на ночь докрасна накаливали железную печку, спали не раздеваясь. А утром, захватив хлеб с салом, иногда заново прокладывали дорогу на лесосеку, так как старую безнадёжно портила метель. Прокопий Иванович работал в паре с одним из земляков, таким же выносливым и упрямым человеком. Деревья тогда валили поперечной пилой, тут же обрубали сучья и кряжевали на сортименты. Разделения труда не было, каждый рассчитывал на свою силу и сноровку. Именно в ту трудную зиму и проявил Зотов недюжинные способности и настойчивость, позволившие ему обогнать многих старых лесорубов. На следующий год его командировали на курсы десятников, а ещё через три года Прокопий Иванович стал мастером.

На его глазах в лесу появилась лучковка — лёгкий и удобный на вид инструмент. Однако не сразу нашла она у лесорубов признание. Прокопий Иванович и сам вначале отнёсся к ней с недоверием. Лишь пример передовиков, в совершенстве овладевших пилой и дававших небывалую доселе выработку, сделал своё дело: лучковку не только признали, но и полюбили. На смену ей пришла электропила. Случилось это всего три года назад, и Прокопий Иванович хорошо помнил, как неохотно расставались люди с привычной лучковкой. В первое время, бывало, идёт такой электропильщик на пасеку и непременно лучковку с собой прихватит — дескать, на всякий случай, мало ли что… А попробуй-ка сейчас отнять у него электропилу и прежний инструмент дать — откажется наотрез. Ещё обидится, пожалуй: «Вы это что же, мол, на старинку хотите дело повернуть?».

Лесные делянки быстро и разительно меняли свой облик. Новая техника потребовала и новых форм организации труда. Прокопий Иванович не мог не заметить, что мелкие бригады уже не оправдывают себя, однако поточный метод, внедрённый на лесопункте ещё ранней осенью, почему-то не обрадовал и не воодушевил старого мастера. А ведь, казалось, ему ли было не радоваться, видя, как оживает таёжная глушь, как стремительно идёт в гору лесное производство, которому Прокопий Иванович отдал чуть ли не половину своей рабочей жизни. Нет, он не против техники. Он помнит время, когда Снежный десять тысяч кубометров в год давал, а сейчас для него и сто тысяч не предел. Технорук лесопункта Пелевин как-то сказал, что поточный метод позволяет раза в полтора увеличить выработку, если как следует его освоить. Освоить! В этом-то всё и дело… Взять хотя бы того же Панкратова. Они вместе начинали вводить поточный метод, вместе терпели неудачи, буквально на ходу перестраивая всю работу мастерских участков на современный лад. И вот постепенно дело у Панкратова наладилось, а Прокопий Иванович, несмотря на все усилия, всё ещё не сумел выйти из прорыва. Видать, трудней было ему, ещё до войны окончившему краткосрочные курсы мастеров, подчинить себе, как он выражался, новую технологию, без которой немыслим поток. Оттого-то и не принёс Зотову поточный метод особой радости, что он ещё осенью ощутил свою неподготовленность к руководству работой в новых условиях. Чувство неуверенности, смутное и подсознательное вначале, преследовало его теперь на каждом шагу. Никому не высказывал старый мастер своего недовольства собой, тянулся изо всех сил, даже порой вновь оживал, надеясь, что со временем сумеет выправиться и обрести ту уверенность в работе, которая никогда не оставляла его прежде.

«Небось, привыкну, не хуже других поведу дело, — утешал он себя в такие минуты. — Раньше ведь тоже не очень было легко, а привыкал же».

Скрывал Зотов свои думы и от жены, женщины тихой и покладистой, чуткой к малейшей перемене в настроении мужа. За долгую совместную жизнь Евдокия Максимовна привыкла во всём подчиняться Прокопию Ивановичу, когда же он стал мастером и знатным человеком на лесопункте, её уважение к нему ещё больше возросло; вместе с тем ревниво следила она за работой других мастеров; зная от соседок и знакомых лесорубов всё, что происходило на той или иной делянке, в удобную минуту подавала Прокопию Ивановичу нужный совет. И хотя Зотов ни разу открыто не признал её правоты, он любил иногда потолковать с женой о своей работе, особенно когда всё шло ладно, и удивлялся в душе её осведомлённости. Впрочем, часто её любознательность приводила к семейным ссорам, после которых в доме надолго прекращались всякие разговоры.

В этот раз ссоры никакой не было, но Прокопий Иванович уже вторую неделю ходил мрачный, не поднимая на жену глаз даже за обеденным столом. Она долго и тщетно порывалась заговорить с ним и, наконец, решилась.

Однажды, подав Прокопию Ивановичу ужин, Евдокия Максимовна не отошла, по обыкновению, к печке, а присела к столу поближе и, подперев щёку рукой, щуря добрые, чуть влажные глаза, сказала:

— Что ж это с тобой стало нынче, Прокопий?.. Виду не показываешь, а чувствую, что ты не спокоен. Уж не заболел ли?

— Это ещё что? — мрачно взглянув на неё, буркнул Зотов. — Сроду не болел, а тут… Ишь, что выдумала!

— Таишь ты от меня что-то. Сказал бы, может, полегчало бы, — мягко, но настойчиво продолжала Евдокия Максимовна.

— Да ты лекарь, что ли? Ничего я не таю, не лезь с пустяками. Поесть спокойно не даст.

— Я тебе не мешаю, Прокопий, не кипятись понапрасну, — с укором произнесла она. — Может по работе что неладно? Люди говорят — с планом у тебя худо. Совестно, небось, оттого и злишься на всех, а?

— Люди! — вспыхнул Прокопий Иванович, бросив на скатерть ложку. — Много они понимают! Бывало ли у меня такое, чтоб я план провалил! Сезон только начался, а ты уж каркаешь… Набралась разных слухов и туда же… — Он хотел ещё сказать что-то обидное, но, вдруг сбавив тон, ворчливо докончил: — Со стола убери. Газету развернуть негде.

Евдокия Максимовна медленно поднялась, собрала посуду.

— Может, ты отдохнул бы, отпуск бы тебе взять, полечиться. Зима вся впереди, успеешь наработаться.

— Замолчишь ты или нет? — вздрагивая, крикнул Прокопий Иванович. — И так тошно, а тут и дома житья не стало… Отдохнул бы! Без тебя я, что ли, не знаю, когда мне отдыхать? Советчица какая выискалась! Без бабьего ума разберусь, что к чему…

Евдокия Максимовна не проронила больше ни слова. Знать не во-время начала она разговор… Управившись с посудой, она не присела, как обычно, к столу с недовязанным чулком, а сразу же залезла на печь и там тихонько всплакнула. Не обида, а жалость к своему старику выжала из её глаз эти слёзы.

Прокопий Иванович с полчаса сидел над развёрнутой газетой, не видя строчек. Где-то под сердцем остренько и знакомо покалывало, и Прокопий Иванович машинально прижал это место ладонью, чтобы унять боль. Затем тяжело встал, прошёлся по просторной горнице, заметив на скамейке кисет, закурил.

«Ишь, ты, об отпуске заговорила, — бросив взгляд на печь, подумал он уже без раздражения. — Послушаешь её, так хоть и вовсе на покой отправляйся. Дескать, пора уж, пусть другие вместо меня план выполняют. Ишь, ты!.. — с горькой усмешкой повторил Прокопий Иванович и вдруг возмущённо потряс в воздухе загрубелым крючковатым пальцем. — Нет! Не об отдыхе надо думать! А если уж негоден стал, пускай само начальство меня прогонит. Сам я отказаться от должности не могу. Не могу — и всё. Двадцать лет в передовиках ходил, а сейчас — на попятный? Шалишь, брат. Сил у меня ещё вдоволь, у других занимать не буду, вот разве знаний… — Он смущённо покашлял в кулак, покачал головой. — Вот насчёт этого я, действительно, слабоват. Отстал от молодых, верно, Спорь, не спорь, а жизнь опередила меня маленько. И сам не заметил, как позади очутился, вот что обидно. Догонять как-то надо, а как?.. Отказаться проще всего, да разве я так могу? Я же обязался двадцать пять тысяч кубометров за сезон дать, а сейчас, значит, в кусты? Подумать совестно, не то что вслух сказать. Панкратов не моложе меня, а ведь приспособился. И грамотность у нас с ним вроде одинаковая, если курсов не считать. Эх, надо было бы мне поехать летом на курсы! Зря я на себя понадеялся, чорт возьми. Мне бы немножко подучиться, я бы показал, на что способен».

Прокопий Иванович отлично помнил, с каким воодушевлением подписывали рабочие его участка сезонное обязательство, как сам он, в то время не терзаемый никакими сомнениями, убеждал их, что такое обязательство вполне осуществимо.

И вдруг с первых же дней начались срывы: то у трактористов дело не клеится, то обрубщики подводят, то платформы под погрузку опоздают подать. Однако отступать было поздно: обязательства снежнянцев, напечатанные в газете, вызвали многочисленные отклики. Перевыполнить сезонное задание в полтора-два раза дали слово почти все мастерские участки области.

Впрочем, Прокопий Иванович и не помышлял об отступлении. Будь возможность, он и ночевал бы в лесу, чтобы не терять времени на поездки в посёлок и обратно. Кроме того, мастер видел, как глубоко волнуют людей неудачи, как самоотверженно они трудятся, скрывая зависть к преуспевающим соседям. Уехать сейчас, в самое ответственное время, значило открыто признать свою беспомощность. Мог ли Зотов решиться на это? Лишь сегодня, после разговора с женой, передумав наедине всё заново, Прокопий Иванович вынужден был признаться, что ехать ему на учёбу рано или поздно придётся.

«Мне бы только наладить дело как следует, а там и отлучиться бы можно, — пробормотал он, гася пальцем тлеющую цыгарку; и тут же, не удержавшись, подумал: — Налажу, а тогда и ехать будет незачем, до остального своим умом дойду. Технику-то, небось, люди же придумали, неужели не одолею? Одолею и ещё других поучу, дайте срок. Хоть и неудобно мне за одной партой с молодыми сидеть, но, видно, доведётся. С этого дня на все техминимумы ходить буду».

Обрадованный этим решением, он потянулся за табаком, намереваясь закурить перед сном в последний раз, но кисет был пуст. Прокопий Иванович удивлённо огляделся и усердно замахал рукой. Густой сизый дым ходил по комнате волнами. С печки послышался сухой, недовольный кашель. Виновато крякнув, Зотов поспешно снял валенки, сунул их на горячую плиту и на цыпочках пошёл к кровати