На третий день Воронков возвращался в Снежный. Утром он побывал в школе ФЗО, где недавно учился. Знакомых ребят, правда, там не осталось, зато мастера и преподаватели хорошо его помнили и встретили радушно. Он обошёл мастерские, заглянул в классы и всюду примечал что-нибудь новое — то, чего не было при нём. Во дворе, под навесом, стоял трелёвочный трактор, и Володя с удовольствием рассказал обступившим его ученикам, как чудесно работает эта машина в лесу. Затем ему принесли электропилу. Коротко разъяснив некоторые приёмы валки, применяемые у них на делянке, он тут же для наглядности проделал их на брёвнах, валявшихся возле дровяного сарая. Хотелось Володе свалить старый подсыхающий тополь, но огромное дерево окружали строения, и свалить его оказалось некуда.

Посещение школы и тёплый приём, оказанный ему, укрепили в Воронкове чувство собственного достоинства, веру в свои силы. Ученики смотрели на него как на заправского мастера, и Володя стремился оправдать это лестное мнение на деле. Быть может, поэтому, как только он сел в автобус, все его мысли сосредоточились на Снежном, на том, что ожидало его впереди. О Гале он вспоминал с двойственным, самому ещё не ясным чувством. Ярко и волнующе возникали в памяти первые минуты встречи, разговор в кино, а всё остальное проходило в памяти смутно, как во сне.

Почти весь второй день они пробыли вместе и ни разу не упомянули о вчерашней размолвке. Володя опасался неосторожным словом окончательно испортить отношения. Однако сейчас, припоминая подробности, он понял, что отношения всё же испорчены. Правда, простились они тепло, Галя обещала непременно написать ему «большое» письмо, но в глазах её Володя читал одно: «Видишь, как мало мы знаем друг друга, и я не могу тебе сказать, когда мы встретимся…». «Но ведь я же люблю тебя, неужели этого мало?» — отвечали Гале глаза Володи. Неужели Галя не поверила ему?

Поверила, нет ли — неизвестно, но о будущем не удалось поговорить. И надо же было так случиться, что он обидел Галю своим подарком. Почему обиделась она?..

Припоминая свои летние встречи с нею, Володя вновь переживал счастье от близости любимой. Вот и вчера они шли по улице, оживлённо делясь впечатлениями от проведённого дня. А когда, поднявшись на крыльцо, Володя ласково обнял девушку, она нежно прижалась к нему и доверчиво заглянула ему в глаза. Но почему же она ни разу не сказала, что любит его? Разговоры шли о работе, матери, подругах; она явно избегала прямого ответа. Быть может, она потому и обещала написать, что в письме легче высказать то, чего не хотелось говорить при встрече. Что ж, коли так, он ко всему готов.

Пытаясь отвлечься от тягостных мыслей, Володя вспоминал об участке. Обидно, чорт возьми, если их поток попрежнему на последнем месте. Почему же так получается: условия на всех мастерских участках как-будто одинаковые, а результаты разные? Ну, конечно же, всё от руководства зависит. Взять хотя бы мастера Панкратова: в технике разбирается, к людям строг, порядок у него на потоке хороший. А Зотов устарел, нет уж у него той хватки, какая, говорят, была прежде. Неужели Панкратов так и будет держать первенство до конца сезона?

Доехав до Крутой Горки, Володя, не зайдя ни к знакомым, ни в контору леспромхоза, направился на станцию. Однако торопился он зря: теплушка ушла в Снежный. Дежурный сообщил, что вернётся она не раньше десяти часов вечера, а на порожняк рассчитывать нечего: ни один кондуктор не решится везти человека на открытой платформе в такой морозный день. Позабыв, что ещё недавно он вместе со всеми лесорубами радовался ранней зиме, Володя недобрым словом помянул необычный в это время года мороз. Действительно, на платформе далеко не уедешь.

Он огорчённо огляделся, но, кроме дежурного, на станции не было никого, лишь в дальнем тупике трое рабочих разгружали прибывший состав с дровами. Володя, взвалив чемодан на плечо, решительно зашагал по шпалам к лесу.

Впереди блестели накатанные рельсы. Справа и слева тянулся опушённый снегом лес. Володя за последние месяцы настолько к нему привык, что попросту не замечал его, — точно так же, как, проходя по улицам, городской житель не замечает общего архитектурного облика издавна знакомых зданий. Между тем, стоило лишь Володе повнимательнее вглядеться в окружающее, и он с удивлением отметил дивную красоту зимнего леса. Издали он кажется тёмным и однообразным, а подойдёшь ближе — и увидишь, что каждое дерево выделяется своим особым причудливым убором. Елки покрыты густой зелёной хвоей, да и снег, опушивший ветви каждого дерева, создавал ему богатое убранство. У самой линии Володе попалась на глаза молодая ель с высоким, стройным стволом; залюбовавшись ею, Володя даже замедлил шаги. Слегка осыпанная хлопьями снега, вольно раскинув загнутые кверху ветви, она стремительно тянулась к небу, горделиво покачивая верхушкой, словно всем говоря: «Вот я какая, смотрите…». Верхушка была тонкая и прямая, как стрела, нежные иглы густо покрывали её. А рядом другая ель — разлапистая, приземистая, похожая на заботливую старушку-няню, прикрывшую от непогоды своей мощной хвоей чуть поднявшийся от земли молодняк…

В другом месте, — это было уже километрах в шести от Снежного, — дорога шла по старой вырубке. Здесь сквозь снег пробивались редкие, маленькие ёлочки, а осинник и берёзки сплошь покрывали делянку и ростом далеко превосходили своих соперниц. Но Володя знал: пройдёт несколько лет, и неприхотливая ель обгонит светолюбивую берёзу, заслонит её от солнца, и только сильнейшие из берёз, выжив, останутся посреди хвойного массива. Потом придут сюда люди, проложат сквозь чащу дороги, разобьют лес на делянки; кряжи, спиленные, быть может, уже сыновьями Володи, развезут поезда по всей стране — на шахты, на бумажные фабрики, на многочисленные новостройки…

Как ни торопился Володя, всё же засветло добраться до Снежного не успел. Лишь в седьмом часу, уже в полной темноте, показались огни посёлка. Володя не зря похвалился перед Галей, сравнив Снежный с городом. У посёлка были все данные, чтобы превратиться в ближайшем будущем в настоящий город: прямые улицы, двухэтажные дома, магазины, школа, просторный клуб с библиотекой. А ведь прошло всего лишь семь лет с тех пор, как здесь появились первые бараки лесорубов… Особенно радовали Володю частые паровозные гудки и множество электрических огней на путях. Огни эти не гасли до утра, и любой житель, выйдя в полночь на улицу, невольно забывал о том, что вокруг посёлка на сотни километров раскинулась тайга. О ней вспоминали, лишь когда смотрели на каргу области. Снежный на карте был обозначен маленькой точкой, затерявшейся на зелёном фоне лесных массивов. И сколько таких точек было на карте! Скоро, пожалуй, Снежный уже не изобразишь точкой, для него потребуется кружочек покрупнее — такой, например, каким принято обозначать районный центр. И тогда наверняка не придётся ходить пешком, — не одна теплушка, а пассажирские поезда будут отправляться по точному расписанию в Снежный.

Улицы посёлка, хотя и ярко освещенные, были в этот час безлюдны. Лесорубы, только что вернувшиеся с работы, меняли намокшую одежду, мылись, ужинали. Проходя мимо конторы, Володя едва удержался, чтобы не зайти и не заглянуть на показатели вчерашней выработки потоков. «Ладно, узнаю у ребят», — решил он, надеясь в глубине души, что новости будут неплохими. Впрочем, нетерпение, с каким Володя спешил домой, объяснялось и тем, что за эти три дня он попросту соскучился по друзьям.

В комнату Володя зашёл без стука и потому застал ребят, занимавшихся каждый своим делом. Федя Куканов сидел перед зеркалом с намыленным подбородком и с бритвой в руке, Шурик Снопков пришивал подворотничок к гимнастёрке, а Теребов, по обыкновению, валялся на койке, даже не сняв мокрых валенок. Юрка Теребов первым увидел входившего в комнату Володю и приветствовал его каверзным вопросом:

— А, жених явился! А где же невеста?

— Таким рябым, как ты, что-то боязно невесту показывать, — ещё испугается и обратно уедет, — сердито ответил Володя, недолюбливавший слесаря за излишнюю болтливость и привычку всюду совать свой нос.

— Нет, взаправду? Привёз? Вот это — да! — бросив гимнастёрку, воскликнул Шурик Снопков. — Где же она? В комнате у девчат?

— Да вам не всё ли равно? — сердито проговорил Куканов, вытирая лицо мокрым полотенцем. — Ишь, обрадовались, как будто для них невесту привезли. — Он протянул Володе обнажённую до локтя руку и радушно сказал: — Ну, с приездом, дружище. Как твои дела с Галей? В порядке?

— Само собой, — кивнул Володя. — Вот обзаведусь собственной квартирой и сразу пошлю ей вызов.

— Значит, не приехала? — протянул Теребов и многозначительно добавил: — Ну, я так и думал… Кому же охота за лесоруба идти?

— Это, брат, не твоего ума дело, — неокрепшим тенорком произнёс Шурик Снопков. Он откусил нитку, надел гимнастёрку и подошёл к зеркалу. Повидимому, гимнастёрка была с чужого плеча, так как рукава пришлось подвернуть, зато воротник плотно облегал шею, и Шурик остался вполне доволен своей работой. Как все молодые люди, не бывавшие в армии, а тем более на фронте, Шурик предпочитал военную одежду всякой другой; впрочем, в гимнастёрке он действительно казался и выше, и солиднее. Подпоясавшись широким офицерским ремнём (подарок старшего брата), Шурик старательно пригладил ладонью спутавшиеся под шапкой волосы и лишь после этого спросил Володю:

— А то самое, что я заказывал, привёз?

— Как же! Подожди минутку, вот разденусь, покажу. И твой, Федя, заказ выполнил, не знаю только — понравится ли. Открывай-ка чемодан.

— С этим успеется, — сказал Куканов. — Ты ведь, наверно, есть хочешь? Пешком шёл? Ну, вот… Шурик, беги в столовую за ужином, живо.

— Сейчас, — схватив шапку, отозвался тот. — Постой, а посуду где взять?

— У девчат попроси.

Шурик выбежал в коридор.

«Беда с этой посудой, — внезапно подумалось Володе. — Даже кружки своей не имеем, всё казённое. Приедет Галина, а у меня ни кастрюли, ни тарелки. Надо, пожалуй, обзавестись своим хозяйством».

— Что нового в городе? Где был, кого видел? — заговорил Куканов, щуря тёмные глаза и пододвигая Воронкову стул. — Садись, рассказывай. У нас всё пока по-старому, похвастаться особо нечем. Вчера, правда, отгрузили сто десять кубометров, а сегодня опять едва до ста дотянули. Я только семь рейсов сделал, а мог бы пятнадцать. Одним словом, больше стоял, чем работал.

— Плохо, — нагнувшись над чемоданом, глухо сказал Володя. — Я тоже новостей особых не привёз. Не за тем ездил, сам понимаешь… Был в своей школе ФЗО, с ребятами потолковал. Смышлёный народ. Пришлось, конечно, кое-что на деле показать, а то, знаешь, иные пилу в руки взять боятся. Жаль, тебя не было, там у них новенький трактор стоит, ты мог бы показать своё искусство.

Наконец, он вытащил из груды свёртков один, подал его Куканову.

— Вот возьми. Эти сапоги были на заказ сшиты, я перехватил. Хром — первый сорт.

— Спасибо.

Куканов не спеша взял свёрток, скрывая радость, ощупал сквозь бумагу покупку и, не развернув, положил на койку.

— Да ты примерь, может, они на ногу не полезут, — рассмеялся Теребов, суетливо помогая Володе разбирать остальные обновки. — Что ты стесняешься, чудак? Никто не отнимет твоих сапог, не бойся. Ах, да, я и забыл. Ты же, наверно, Женечку Милютину ждёшь? Давай я сбегаю за ней, пускай полюбуется. А то она, поди, думает, что тебе нечего надеть, потому и отказывается с тобой танцевать.

— Не твоё это дело, понял? — внушительно сказал Федя и, скрипнув стулом, поднялся, отошёл от стола к окну.

Был он невысок, одинаково широк и в плечах, и в пояснице, оттого казался угловатым и неуклюжим. Лицо Куканова соответствовало его фигуре — такое же крупное, угловатое, но в то же время выразительное. Такое лицо, увидев однажды, не забудешь долго, оно не затеряется среди других. Чёрные, сросшиеся на переносье брови, резко очерченный подбородок, высокий смуглый лоб и неизменная сдержанность в проявлении чувств придавали Куканову вид мужественный, даже строгий.

Вернувшемуся с ужином Шурику Володя также вручил свёрток, сказав при этом:

— Моему помощнику — к дню рождения.

— Почему же к дню рождения? — удивился тот. — День моего рождения в феврале.

— А это авансом, в феврале-то я могу про этот день и забыть.

От радости Шурик чуть не выронил кастрюлю из рук. Наскоро поставив её на стул, он взял свёрток и поспешно разорвал упаковку.

— Мать честная! Шапка! А рубашка где? Я же рубашку шёлковую просил купить.

Его подвижное лицо выразило крайнее недоумение, хотя глаза, рассматривавшие подарок, восхищённо сияли.

— Ничего шапка, котиковая вроде, — сказал Теребов, втайне завидуя Шурику.

— Это тебе от меня подарок, — пояснил Володя, — а рубашку я тоже привёз, не горюй. Такую же, как и Юрке. Вот, берите и не ссорьтесь.

Теребов покраснел от удовольствия, а Шурик виновато проговорил:

— Ты, Володя, закрой пока чемодан. Я, знаешь, сказал девчатам, что ты приехал. Прибегут они и тоже подарков запросят.

— Пусть приходят, им я тоже привёз кое-что, — улыбнулся Володя. — Шурик, ты что там принёс? Давай на стол, ведь я в самом деле проголодался.

Не успел он поужинать, как в комнату с шумом вбежали девушки. Шурик с Теребовым сейчас же спрятали обновки под одеяло, а Куканов, будто случайно, накрыл сапоги подушкой.

Девушек было трое — длинноногая разметчица Капа, самая старшая, и две обрубщицы — Зиночка Ветрова и Женя Милютина.

Женя, выбранная группкомсоргом всего месяц назад, держалась с достоинством, хотя глаза её так и искрились едва сдерживаемым смехом. Зато Зиночке ничто не мешало быть тем, кем она была в действительности, — непоседливым и задорным подростком, несмотря на исполнившиеся восемнадцать лет.

Ещё с порога Зиночка с явным вызовом обратилась к Володе:

— Ну, привёз свою кралю? Хвалился, что уж очень она красивая; показывай, поглядим.

— Скоро привезу, увидишь, — смутившись, ответил Володя.

Зиночка, надув пунцовые губки, с досадой сказала:

— Нужда тебе откуда-то везти! Своих девчат, что ли, мало?

— Может, совсем отказалась приехать? — вмешалась Женя. — Ты не скрывай, всё равно узнаем.

— А ты бы рада была? — язвительно спросил Зиночку Шурик. — Он с Галей уже в загсе расписался, пропало твоё дело. Верно, Володя?

Володя, под пристальным взглядом Зины, молча отмахнулся от Шурика и, чтобы замять разговор, поспешно роздал девчатам купленные им в городе шёлковые косынки.

Косынки были так тонки и нарядны, с таким ярким и замысловатым узором, что аккуратная Капа даже руки вытерла носовым платком, прежде чем взять обновку.

А Зиночка, любившая принарядиться, позабыв обо всём, тотчас набросила косынку на плечи, лихо прошлась по комнате и, остановившись перед зеркалом, задорно пропела:

Уж такая она была, Зиночка Ветрова. Настроение у неё менялось удивительно легко и быстро, но грустной её не видел никто. Она и других неизменно заражала своим неистощимым весельем, так что в трудную минуту на участке всегда о ней вспоминали: «Эх, Зиночку бы сюда, сразу бы дело пошло живей!».

Частушек она знала множество, на все случаи жизни, и неизвестно было — то ли из родной деревни привезла их она, то ли сама сочиняла.

— Ишь, ты, замуж ей захотелось, — усмехнулся Куканов. — А что же ты жениха из рук выпускаешь?

— Это ещё как сказать… — подмигивая ответила Зиночка и голосом, в котором лишь Володя и Женя ощутили скрытую боль, запела:

— Да ты попроси, может, он и согласится, — с серьёзным видам посоветовал Шурик и первый расхохотался.

Зиночка, отсмеявшись вместе со всеми, беспечно сказала:

— Ну их, мотористов этих… пускай женятся на городских, мы за трактористов выйдем. Правда, Женя?

— Перестань, Зина, — строго остановила подругу Женя, искоса посмотрев — не рассердился ли Куканов; повернувшись затем к Володе, она деловито осведомилась: — Ты когда на работу выйдешь? Завтра?

— Понятно, завтра. Что за вопрос?

— Завтра всех комсомольцев соберём, о делах поговорим. Кое-кого отчитаться за никудышную работу заставим. Вместо тебя Нелаев у нас валил, ну, и подвёл, конечно. Мало того, что норму не выполнил, ещё и пилу сломать умудрился. Куканову возить было нечего, да и мы без дела насиделись.

— А мастер что смотрел?

— Что мастер! За всеми не углядишь. Пока он погрузку налаживал, на лесосеке всё через пень-колоду шло. Самим надо лучше работать, тогда и Зотову было бы легче. Неужели к каждому надо няньку приставлять?

— Если условия для работы создадут, мы и без нянек справимся, — обидчиво поджав губы, сказала Зиночка.

— Дернову вон и условия созданы, а он только половину Фединой нормы вывозит, — возразила Женя. — Своё желание должно быть.

— Само собой, — подтвердила серьёзно Зиночка и тут же, не удержавшись, рассмеялась. — Ну, какая же из нашего Зотова нянька? Бывало, он ругается, а мне не страшно. Нас он, правда, кое-чему научил, а вот к трактору и подойти боится. Тут его самого учить надо.

— Ох, до чего же вы все тут грамотные, я погляжу, — усмехнувшись сказал Теребов. — А по-моему, мы и критиковать-то Зотова не имеем права.

— Это почему же? — удивилась Женя.

— Очень просто: не доросли. Ростом не вышли, — нехотя пояснил Теребов. — Яйца курицу не учат, слыхали? Твоё дело — обрубай сучья, да помалкивай.

— Я хоть и простая обрубщица да вижу побольше твоего, — вспыхнула Милютина. — Таких-то слесарей я бы давно в обрубщики перевела, только боюсь, что и там от тебя толку не будет.

Теребов презрительно скривил лицо, не удостаивая Женю ответом. Она порывисто поднялась, обращаясь к Володе, сказала:

— Учить Зотова мне, конечно, ещё рано, а на недостатки я обязана ему указать. На то я комсорг.

— Правильно, Женечка, — снисходительно кивнул Теребов. — Только станет ли он тебя слушать?

— Слушает, и ещё как! — резко проговорил Володя. — И тебя заставим слушать. Гляди, завтра на собрании смешками не отделаешься. За всё спросим — за опоздания, за тупые цепи и за то, что слова своего не держишь.

— Я вам слова никакого не давал, — перебил Теребов.

— А сезонное обязательство ты подписывал? Или, может, тебе всё равно — выполним мы обязательство или не выполним?

— Подождите, ребята. Ну, что вы набросились на меня? — обиженно заговорил Теребов, насторожённо глядя на Женю. — Будто я во всём виноват? Моё дело — инструмент, а выработка от других зависит. Тоже, нашли виновника!

— А от тебя не зависит? — зло спросил Шурик. — Ты нам пильные цепи какие даёшь? Заставить бы тебя ими пилить, небось, другое заговорил бы.

— Об этом и речь, что все мы за общее дело отвечаем, — вставил Куканов.

— Да ладно, что, в самом деле, пристали? — взмолился Теребов. — Собрание здесь, что ли? И так уже на репетицию опаздываем.

— А верно ведь, про репетицию мы и забыли, — спохватилась Зиночка. — Федя, где твой баян?

— Начинайте без меня, — сказал Куканов, надевая телогрейку. — Мне ещё к техноруку надо сходить.

— Гляди, не задерживайся, — предупредила Женя. — Володя, ты придёшь?

— Да вот переоденусь, прибегу, — рассеянно ответил Володя.

Присев на свою койку, он исподлобья следил за одевавшимися друзьями. Чувствовал, что Зиночка намеренно медлит, поправляя перед зеркалом и без того безукоризненную причёску. Капа, а за ней Женя, Шурик и Теребов, ожидая Зиночку, остановились у дверей. Женя нетерпеливо спросила:

— Ты скоро?

И только когда Зиночка, с неприступно-холодным выражением лица, очутилась у дверей, Володя решился окликнуть:

— Зина!

Она обернулась, сдержанно проговорила:

— Что?

Володя подошёл к ней, медленно, с трудом произнёс:

— Зина, ты знаешь, зачем я ездил в город…

— Ну? — Зиночка довольно выразительно повела плечом, как бы давая понять, что ей это безразлично; от взгляда её на Володю повеяло холодом.

Ему и в самом деле стало холодно. Почти со злобой он вспомнил в этот миг Галю, побоявшуюся довериться ему и тем самым снова запутавшую его отношения с Зиной. Вот она стоит перед ним — вся на виду, и никакая внешняя её неприступность не могла скрыть от Володи того, что происходило в душе Зиночки. Она любила его, не могла не любить, он не понимал — почему, но был твёрдо убеждён в этом. И даже накануне отъезда, когда он сказал ей, что намерен привезти сюда Галю, он чувствовал, что Зиночка готова простить ему всё ради сохранения прежней дружбы. Более, чем когда-либо раньше, ему стало жаль её, он лучше других знал, какая она искренняя, милая девушка. Хотя он и относился к ней иначе, чем к Гале, и никогда не говорил ей о своих чувствах, ему было бы крайне обидно, если бы Зиночка вдруг полюбила кого-нибудь другого. Пожалуй, это всегда было в нём, но лишь сейчас чувство ревности остро кольнуло его сердце.

— Ну, так что ты хотел мне сказать?

Не дождавшись ответа, Зиночка взялась за скобу двери.

— Подожди, Зина. Я сейчас оденусь, вместе пойдём. Ну, сядь. Куда ты спешишь?

Зиночка не могла удержать улыбки.

— Что это вдруг я тебе понадобилась? Небось, прежде ты всегда без меня в клуб убегал. Ишь, всполошился!

— Когда же это убегал? Всегда вместе ходили, — возразил Володя; улыбка Зиночки мгновенно развеяла неловкость, внесла в их разговор обычную непринуждённость. Она спросила напрямик:

— Ну, как, договорился с Галей? Вижу, что доволен. Когда приедет?

— Право, не знаю, — с неожиданной для себя лёгкостью признался Володя. — Сказала, что подумает и напишет. Может, и совсем не приедет. Ребятам я про это не сказал, ну их… Ещё смеяться станут.

— Почему же не приедет? Ты ведь говорил, что любишь её.

Зиночка произнесла это совершенно ровным тоном, но глаза тотчас отразили её мысли: и горечь, и зависть к незнакомой сопернице, и надежду, что, может быть, Галя вовсе не любит Володю и никогда не решится сюда приехать.

Володя почувствовал истинный смысл её слов.

— Моя бы воля, я бы, конечно, её там не оставил. Между прочим, знаешь, из-за чего у нас вышел спор? Я хотел подарить ей часы, — Володя достал из кармана пиджака коробку и показал Зиночке часы, — вот эти, а она подумала, что я задобрить её хочу, и рассердилась. Скажи, правильно это?

— Что ты спрашиваешь меня? — тихо проговорила Зиночка. — По-моему, если бы любила, то и подарок взяла бы.

— В том-то и дело, — пробормотал Володя и швырнул коробку на постель. — Знал бы, ни за что эти чортовы часы не купил бы. На что мне они теперь…

Откровенно говоря, он с удовольствием отдал бы их Зиночке, но, понимая, как это оскорбило бы её сейчас, не посмел об этом и заикнуться.

Зиночка внезапно встала.

— Я пошла. Ты, видать, о Гале весь вечер говорить будешь. Кому это интересно?

— Зиночка, извини. — Он дружески взял её за плечи. — Присядь на минутку, я сейчас. Вот только запонки найду… Слушай, о чём это вы тогда с Теребовым разговор вели? Ты ведь с ним подряд два танца кружилась.

— Мало ли о чём. Тебе что за дело?

— Да так… Вообще он на тебя как-то странно посматривает, я заметил. А спроси — ни за что не признается. Странный парень. Ты, пожалуйста, поменьше с ним танцуй.

— Это почему? — удивилась Зиночка.

Володя, уже одетый, взяв её под руку, полушутливо-полусерьёзно ответил.

— Потому, что мне это не нравится.

— Это ты не мне, а Гале своей говори, — вспыхнула она. — Мне решительно всё равно, что тебе нравится, что нет.

— Ну, вот, — огорчённо протянул Володя. — А я-то думал…

Ощущая под своим локтем его крепкую ладонь, опираясь на неё, Зиночка думала: «Неужели Галя всё-таки приедет? Неужели любит?..».