Наступил канун Нового года. Как всегда, Снежный проснулся рано. По небу, похожему на синий прозрачный лёд, скользили разрозненные, слабые полоски северного сияния. Вскоре последние вспышки далёкого нездешнего света растворились среди потухающих звёзд. Сумерки понемногу рассеивались. День вступал в свои права.
Внешне это был обычный трудовой день, наполненный привычными для снежнянцев, непримечательными на первый взгляд, заботами и делами. Казалось, ничего особенного не было ни в том, что сегодня два гружёных составе отправились со станции ровно в пять часов утра, ни в том, что Дернов вывез за ночную смену пятьдесят кубометров, ни в том, что Пелевин полдня ездил в кабине Куканова и, не выпуская блокнота из рук, поминутно посматривал на часы… Это было понятно и не могло быть иначе, поскольку все уже знали, что часовой график — дело решённое, и технорук, закончив хронометраж на трелёвке, перейдёт затем на обрубку и так же будет спорить и советоваться с каждым, как он это делает сейчас с Кукановым. И достижение Дернова, о котором красноречиво извещала листовка «молния», удивило немногих: ведь не мог же Дернов вечно топтаться на одном месте, раз он принял вызов Куканова и дал слово догнать его. Всё это казалось вполне естественным и неизбежным, как повторяющийся из века в век восход солнца. Но как восход всякий раз по-новому волнует и радует человека, предвещая новый день, так и эти привычные будничные факты не могли не вызвать в людях бодрого праздничного настроения, делающего труд глубоко осмысленным и вдохновенным.
Именно с таким настроением начал этот день Пелевин, потому что он, со свойственным ему острым восприятием действительности, лучше, чем другие, видел в сегодняшних буднях признаки нарождавшегося светлого завтра. Пелевин радовался тому, что те два эшелона, отправившиеся на нижний склад точно по графику, вошли в счёт плана будущего года, что Снежный день ото дня набирает темпы, уверенно обгоняет время. И тем нетерпеливее становилось его желание поднять новогодний тост, подвести некоторые итоги. Жаль, конечно, что многое из задуманного не осуществилось в минувшем году, но всё-таки год прожит недаром. Предчувствие больших перемен жило теперь в каждом, и Пелевин знал, что сегодня уже любой из снежнянцев думает о предстоящих трудностях и победах так же, как думает об этом и он. И ещё он знал, что, кроме этих общих, одинаково близких всем забот, у каждого были свои личные заботы и радости, о которых не принято говорить вслух даже в канун Нового года.
…Григорий Александрович Разгулов, проведший вторую бессонную ночь, явился сегодня в контору с больной головой и, вопреки собственному решению немедленно ехать в трест и просить нового назначения, целый час подписывал служебные бумаги и затем ещё час толковал с бухгалтером о себестоимости кубометра снежнянской древесины. В общем выходило, что себестоимость, благодаря переходу на двусменную работу и начатому внедрению хозрасчёта на делянках, неуклонно снижалась, и Разгулов, по старой привычке, не преминул записать в блокнот некоторые цифры, чтобы при случае похвалиться ими перед начальниками других лесопунктов. Потом он вспомнил о новогоднем приказе, и всё пережитое за последние два дня мгновенно пронеслось у него в голове. Горечь и стыд, обида и неостывшее возмущение разом отразились на помрачневшем лице Григория Александровича. Он медленно достал из ящика черновик приказа и стал его читать… Нет, он не мог вот так сразу уехать в трест, не мог допустить, чтобы приказ дописывал кто-то другой. Мысль об этом была невыносима, казалась Разгулову унижающей его достоинство. В конце концов, это его неотъемлемое право — подвести итоги сделанному, наградить людей, присутствовать на новогоднем торжестве.
Григорий Александрович взял перо, но через минуту отложил его в сторону. Нет, не с этого нужно начинать. Он должен показаться на делянках, увидеть Пелевина, выяснить их взаимоотношения. По крайней мере, легче станет на душе, когда он поговорит с Сергеем Павловичем начистоту. Пусть не думает парторг, что Разгулов на всё махнул рукой. А ошибки… у кого их не бывало? Впредь он будет осмотрительнее…
А Пелевин в это время сидел на берёзовом чурбаке за штабелем, вычерчивая в блокноте извилистые линии трелёвочных волоков. Сергею Павловичу было ясно, что успех часового графика в конечном итоге будет решать трелёвка, и потому он особенно тщательно сверял свои подсчёты с данными Куканова. Обрубка сучьев, являвшаяся когда-то не менее «узким» местом, сейчас не беспокоила Пелевина. Возможно, придётся сюда добавить одного-двух сучкожогов, а более квалифицированных рабочих перевести в подготовительно-монтажную бригаду.
Держа раскрытый блокнот на коленях, Сергей Павлович подышал на озябшие пальцы и выглянул из-за штабеля. Устинова стояла на площадке рядом с Капой и что-то ей говорила, показывая на искривлённое дерево, минуту назад очищенное от сучьев. Наверно, советовала, как лучше произвести распил, чтобы выкроить из уродливой ели деловой сортимент. Пила раскряжёвщика с весёлым жужжанием впилась в ствол. Неужели Надя не оглянется? Вот она спрыгнула с площадки и направилась к электростанции. Пелевин привстал и негромко окликнул:
— Надежда Николаевна!
Она обернулась, узнала его серую армейскую шапку и пошла навстречу. На её лице появилась улыбка, густые ресницы чуть прикрыли потеплевший взгляд.
Пелевин стоял перед ней, держа раскрытый блокнот, но мысли его были далеки от каких-либо цифр.
— Надя, у меня к вам просьба… Мама ничего ещё вам не говорила? Приходите сегодня к нам встречать Новый год. У нас уже и ёлка готова. Будут все знакомые.
— Да, Екатерина Андреевна мне говорила. Конечно, я приду, — просто сказала она. — Только как же?.. Воронков на свадьбу меня приглашал. Отказаться неудобно.
— А вы и не отказывайтесь. Я тоже на свадьбе буду. Поздравим молодых — и к нам. Воронкова надо, пожалуй, отпустить после обеда, хлопот ему много предстоит. Неужели девчата не догадаются помочь?
— Уже догадались. Женя подсказала…
— Ну и отлично. — Пелевин признательно взглянул на девушку и вдруг застенчиво улыбнулся. — Честное слово, я никогда не испытывал такого праздничного настроения, как сегодня. Наверно, будущий год тоже будет какой-то особенный. Вот увидите, чудесный будет год…
— Это всегда кажется так, — почему-то взволнованная его словами, сказала Надя. — Наверно, у вас большие мечты?
— Да, конечно, очень большие. И первый тост я подниму за то, чтобы все они осуществились. А вы за что будете пить?
— За тоже самое. Чтобы наши мечты обязательно осуществились…
Примерно в эту же минуту Володя Воронков, с утра не разгибавший спины, решил немного передохнуть. Присев на пень, он удовлетворённо окинул взглядом пасеку, заваленную деревьями, и достал из кармана папиросу. Шурик, не слыша знакомого стремительного звука работающей пилы, тоже опустил топор и сел на кучу вырубленного кустарника, шагах в десяти от Володи. Подойти к нему Шурик почему-то не решился. За полдня они не обменялись и пятью фразами, хотя Шурику не терпелось сегодня поговорить. Ему казалось, что Воронков, вернувшись из Крутой Горки, всё ещё не может прийти в себя, и было бы бестактным приставать к товарищу с расспросами.
Между тем Володя находился в отличном настроении. Если позавчера, мечтая о встрече с Галей, он ощущал некоторое беспокойство, то сейчас он был спокоен и счастлив. Всё вышло гораздо проще и лучше, чем он предполагал. Галю он нашёл на квартире её дальних родственников. Присутствие посторонних поневоле заставило их быть внешне сдержанными, но, разумеется, не помешало им вполне выразить взглядами свои чувства. Галя была всё та же: оживлённое, задорное лицо, уверенные жесты, серые глаза, смотревшие тепло и немного тревожно. Они как бы спрашивали Володю: «Что же дальше?..». Володя медлить не стал, поблагодарил хозяев за гостеприимство, подхватил Галины чемоданы и, хотя час был поздний, направился на станцию. Галя несла, кроме того, узелок с домашней снедью, которою её снабдила мать. Володя понимал, что бодрое настроение Гали во многом будет зависеть от того, насколько быстро сумеет он доставить её на место. Задержки и проволочки на станции, да ещё в ночное время, могли на неё подействовать неприятно. К счастью, в тупике Володя заметил комфортабельную теплушку директора леспромхоза. Он сейчас же позвонил директору, который когда-то принимал на работу выпускников школы ФЗО, объяснил ему своё положение, и через десять минут теплушка была прицеплена к порожняку, возвращавшемуся в Снежный.
Так оказалась Галя в посёлке. В пути они говорили о посторонних предметах, поскольку попутчики были им незнакомы. Однако в случайные, безличные слова они вкладывали свой, понятный им одним смысл, дополняя недосказанное взглядами. Все сомнения исчезли, и оба наслаждались своей близостью, не думая о том, что ожидает их завтра. И только уже при выходе из вагона в Снежном Галя спросила:
— Куда же мы сейчас, ночью-то?..
— Домой, — гордый тем, что имеет право это сказать, ответил Володя и добавил вполголоса: — Понимаешь, домой, к себе… Твой дом теперь здесь.
Как он и ожидал, вид залитого огнями Снежного поразил Галю. Володя поставил чемодан на снег и тоном хозяина объяснил:
— Вот это и есть наш Снежный. Красиво, правда? Отсюда видно плохо, но завтра мы пройдёмся по улицам, посмотрим. Вон клуб, видишь? А это магазин, дальше столовая, тут общежитие. Медпункт сейчас не разглядишь, он пока в старом помещении находится. А вон и наш дом. Жаль, все спят, огней нет, а то я бы тебе показал наши окна. Ну, пошли.
Момент, когда Володя новеньким ключом отпер свою квартиру и, перешагнув порог, включил свет, был поистине незабываемым для обоих. На мгновение ослеплённая Галя прислонилась спиной к косяку и медленно обвела взглядом комнату. Всё было как подобает и, кажется, на своём месте: кровать, непокрытый стол, стулья, даже марлевые занавески на окнах. Конечно, так сразу, да ещё без неё, Володя не мог всё устроить в совершенстве, и Галя воздержалась от критических замечаний. Но Володя угадал её мысли и, плотно притворив дверь, сказал:
— Обои куплены, ты не беспокойся, хоть завтра можно оклеить стены. Занавески эти временные, комод я заказал. Ведь квартиру мне дали недавно, я не успел ещё всё сделать.
— О чём ты? — спросила она. — Нет, что ты, здесь очень хорошо!
Уснули они поздно. А утром, чуть свет, пришла Женя Милютина, с уважением подала руку Гале, неодобрительно оглядела голые стены и, отозвав Володю в коридор, учинила ему настоящий допрос:
— Свадьбу-то думаешь справлять?
— Непременно, — кивнул Володя.
— А тарелки, вилки и всё прочее есть?
— Кое-что есть, — замялся он.
— Кое-что… А закуску кто будет готовить? На буфет ты особенно не надейся, да и вообще без домашнего угощения свадеб не бывает. А стены почему не оклеил? Ты бы сказал — помогли бы. Эх, ты!
— Не успел, — виновато сказал Володя.
— Ну, ладно, мы всё это устроим. Предупреди Галину: придут к ней наши девчата, пусть ими командует и заодно познакомится с ними получше.
Володя в этот день работал с упоением. «Теперь мы заживём, — думал он, утаптывая снег вокруг очередной ели. — Характер у Гали общительный, с девчатами она быстро сойдётся. Вот только с Зиночкой как быть? На свадьбу она, конечно, не придёт, да это, пожалуй, и лучше. Как она утром-то поздоровалась со мной… Поздравляю, говорит, а у самой на глазах слёзы. Неужели навсегда дружбе конец? Должна же она кого-нибудь полюбить, мало ли хороших ребят…».
Он привычным движением направлял в ствол бешено крутившуюся зубчатую цепь, и казалось ему, что сегодня она врезается в промёрзлое дерево вдвое быстрее и легче, чем позавчера…
Шурик не вытерпел, подошёл и сел рядом с Володей. Переглянулись — и оба вдруг рассмеялись. Володя бросил окурок и великодушно предложил:
— Ну-ка, бери пилу, попробуй валить сам. Бери, бери, не бойся, ты же умеешь. Давай сюда вилку, я буду помогать.
Шурик бережно поднял пилу. Руки его чуть дрожали, когда он проверял, не слишком ли туго натянута цепь. Подходя к дереву, ещё раз оглянулся на Володю, не шутит ли он.
— Так, хорошо. Заруб готов. Теперь переходи на другую сторону… Стой, а кабель у тебя где очутился? Этак живо деревом придавит. Перетяни к себе… Так, начинай теперь… Э, нет, косой рез получается, отставить. Имей в виду, при косом резе ты правильно ель не уронишь, она у тебя в сторону пойдёт. Пилу держи свободно, зря не нажимай. Ну, давай…
Володя упёрся валочной вилкой в ствол, не спуская глаз с Шурика.
— Стоп! Оставляй недопил не меньше трёх-четырёх сантиметров, иначе, брат, сам бог не угадает, куда твоё дерево упадёт. А нам его надо уложить как по линеечке, понял? Вот так.
Ель, подпираемая вилкой, дрогнула, несколько секунд постояла неподвижно, как бы раздумывая — куда бы помягче упасть, и вдруг стремительно понеслась вниз. Шурик, радостно улыбаясь, оглянулся на Володю и снова включил мотор.